В этом году исполняется 375 лет со времени кончины Мелетия (Максима) Смотрицкого (годы жизни: 1575— 1633), автора знаменитой «Грамматики», которую использовали как учебное пособие многие выдающиеся деятели русской культуры, в том числе и те, кто ставил целью создать первые книги по основам грамотности на русском языке, например, Василий Адодуров, Василий Тредиаковский, Михайло Ломоносов. Смотрицкого «своим» называют не только русские, но и украинцы, литовцы, белорусы и, как ни странно, поляки. Согласитесь, не часто приходится наблюдать проявления «борьбы за первородство» в таких категорических формах. Хотя было в истории нечто подобное, когда, к примеру, семь городов Греции спорили за право называться местом, где увидел свет младенец – будущий великий поэт античности Гомер.

Ну что ж, начнем по порядку. Родился Максим (в монашестве Мелетий) Смотрицкий в семье украинского писателя-полемиста Герасима Смотрицкого, первого ректора знаменитой Острожской школы, знатока церковнославянского языка, одного из редакторов «Острожской Библии» – первой Библии Восточной Церкви, изданной первопечатником Иваном Федоровым. После Сморицкого-старшего школу возглавлял ученый грек Кирилл Лукарис (в последствии – Константинопольский Патриарх). Так что юный Максим имел прекрасную возможность в совершенстве освоить кроме церковнославянского и греческий язык.

Своим Максима (Мелетия) считают и в Литве. Ведь он учился в иезуитской академии в Вильне, куда – по наиболее достоверным источникам – он прибыл в 1594 году. Между прочим, отправил его на учебу и выделил кошт на обучение сам князь Константин Острожский. Свое образование Масим Смотрицкий завершал заграницей, в Лейпцигском, Нюрнбергском, Виттенбергском университетах. Виттенберг — город, где католический монах Мартин Лютер опубликовал свои обвинения против Католической церкви. Идеи Реформации оказали влияние и на Максима, рожденного в православной семье, но прошедшего иезуитскую школу.

После долгих странствий Максим Смотрицкий в 1604 году вернулся из-за границы и поселился в имении князя Б. Соломерецкого неподалеку от Минска. К тому времени он был человеком с классическим образованием, знатоком философии, античной культуры и овладевшим множеством языков, включая древне-библейские. По некоторым сведениям Максим Смотрицкий получил даже степень доктора медицины. Когда-то обучавшийся у католиков и испытывавший интерес к идеям протестантов, оказавшись снова на родине, отбросил все прежние колебания относительно вероисповедания. «Кто я был тогда?, – писал он о своем заграничном житье-бытье, – последователь Лютера, который у гроба Лютера свою молодость в науках отравив, лютеранским дымом прокопченный, прибыл в Литву (имеется в виду Великое Литовское княжество-авт.) и Русь тем же чадом заразил». Это искреннее признание, своего рода раскаяние, станет не первым, но, к сожалению, и не последним в его жизни.

Постоянно живя в имении белорусского мецената, Смотрицкий часто навещал Минск, где, как защитник православия, выступал с проповедями. Он смог привлечь на свою сторону многих униатов и стал одним из организаторов Минского Петропавловского братства. Так что «своим» его могут считать и белорусы.

Но, видно, провинциальная жизнь не очень-то устраивала ученого, и в 1608 году Смотрицкий переезжает в столичную Вильну и находит пристанище в православном Свято-Духовом храме, вокруг которого в то время начал формироваться монастырь. В те времена при иноческих обителях могли спокойно обосновываться и гражданские лица. Тем более, что Мелетий Смотрицкий берет на себя обязанности проповедника Братского. При виленском монастыре в то время состояли несколько проповедников, каста избранных, кто имел право выступать с проповедями с церковного амвона. Проповедниками могли стать люди и не имеющие духовного звания, но непременно с высшим образованием. А искусством риторики Максим владел в совершенстве, как никак он десять лет провел в Европе в стенах лучших университетов. При монастыре работала Свято-Духовская братская школа, высшее заведение на православных основах. Существовала и Братская типография, выпускавшая богослужебную и полемическую литературу. Полемический талант Максима Смотрицкого находит свое воплощение и в печатной продукции.

В 1609 году православный Свято-Троицкий монастырь – одна из последних твердынь православия в столице Литвы насильственным путем была передана униатам. К этому времени единственным православным храмом в Вильне оставался только Свято-Духовский, все остальные церкви числом около двадцати уже находились в распоряжении униатов. Таким образом, Православие в крае оказалось на грани фактического запрета.

Полемист Максим Смотрицкий бурно отреагировал на события, свидетелем которых стал. В 1610 году Свято-Духовская Братская типография выпустила его книгу «Тренос или плач Восточной церкви». Само название этого труда должно было вызвать сочувствие к гонимой Православной церкви. Об этом же и говорил авторский псевдоним Теофил Ортолог, за которым скрывалось подлинное имя создателя произведения. Ортолог – понятие составное из слов «Ортодоксальная» – так называли православную церковь – и «логос», т.е. слово. И получалось, что Теофил Ортолог это человек, несущий «православное слово», иначе – православную истину.

В этой работе Смотрицкий проявил себя не только как публицист. Своей цели он достигал с использованием художественных средств, изобразив церковь в лирическом образе покинутой своими детьми-православными Матери, жалующейся на свою судьбу: «Горе мне, бедной, горе несчастной, ах, со всех сторон ограбленной! Руки мои в оковах, ярмо на шее, путы на ногах, цепь на бедрах, меч над головой обоюдоострый». В упадке православия Смотрицкий обвиняет, в первую очередь, церковную верхушку, которая заключила унию с латинянами. Автор восклицает: «О, несчастное стадо! Может ли быть пастырем и учителем тот, кто сам нигде не учился, кто не ведает, что Богу должен, а что — ближнему своему? Врачу! Исцелися сам! Учитель, научись сам сначала!». Смотрицкий упрекает высшее духовенство в том, что из-за их предательства от православия отошли многие знатные семьи, что они «в разные секты и веры поубегали». И именно люди состоятельные, ранее жертвовавшие на строительство православных храмов и материально поддерживавших православную общину во всех благих начинаниях, изменили вере отцов, а со временем стали и ее гонителями.

Для человека, интересующегося историей края, сегодня сущностной ценностью «Треноса…» прежде всего представляется приведенный в нем длинный список князей и родовитой шляхты Великого Литовского княжества после заключения Брестской Унии 1956 г. в конце ХУ1-начале ХУ11 веков порвавшими с православием. Этот список может служить хорошим подспорьем для оценки событий, как имевших место до 1610 года, т.е. до времени написания книги, так и событий последующих.

Критика как католической, так и православной иерархии, призыв к активной защите прав православных, прозвучавшие в книге Смотрицкого, сильно обеспокоили власти Речи Посполитой. Король Сигизмунд III запретил продавать и покупать книги Виленского братства под угрозой штрафа в 5000 золотых, приказал закрыть Братскую типографию, а книги конфисковать и сжечь, кроме того, по приказу властителя были арестованы издатели крамольных сочинений. Так на несколько лет был упрятан в темницу Лонгин (Леонтий) Карпович, типографский наборщик и корректор.

Возможно, Максима Смотрицкого не лишили свободы потому, что не сразу установили истинное имя автора. Как бы там ни было, но вскоре после выхода «Треноса…» Смотрицкий был уже в Киеве, где ему, человеку ученому и доказавшему преданность православной вере, было предложено возглавить вновь организованную Киево-Братскую школу, которая вскоре стала ведущим высшим православным учебным заведением на территории Речи Посполитой, в состав которой тогда входило и Великое Литовское княжество. Кроме исполнения обязанности ректора Смотрицкий в киевской школе преподавал и латынь.

А в 1617 году Максим Смотрицкий вернулся в Вильну и снова оказался в Свято-Духовом монастыре. К этому времени под патронатом этого ставропигиального монастыря, непосредственно подчинявшегося Константинопольскому Патриарху, находились еще 17 иноческих обителей Великого Литовского княжества. Наместником монастыря состоял архимандрит Леонтий Карпович. Здесь, в Свято-Духовом храме в 1618 году Максим Смотрицкий принял монашеский постриг с именем Мелетий, а таинство посвящения совершил глава Свято-Духовсккой обители, о.Леонтий. В том же году увидела свет изданная виленским монастырем и обессмертившая имя автора «Грамматика» Смотрицкого. Об этой работе расскажем ниже. А пока вкратце опишем дальнейший жизненный путь Мелетия Смотрицкого.

…В 1620 году в Киев прибыл Иерусалимский Патриарх Феофан с целью восстановить Киевскую православную митрополию. Для этого необходимо было назначить на осиротевшие православные кафедры епископов. Кандидаты на хиротонию должны были прибыть в Киев и предстать перед Патриархом. Из Вильны поступил совет обратить внимание на наместника Свято-Духова монастыря Леонтия Карповича и включить его в число кандидатов на епископство Владимирское (на Волыни) и Брестское. Но смертельно больной архимандрит уже не смог отправиться в Киев на посвящение во епископы. Тогда большая делегация виленских братчиков встретилась в Киеве с Патриархом Феофаном и предложила посвятить в архиереи своего достойного земляка Мелетия Смотрицкого. Святейший принял предложение виленцев, и в течение трех недель монах Мелетий был последовательно рукоположен во диакона, затем во пресвитера, наконец, хиротонисан во епископа. Из Киева в Вильну Мелетий Смотрицкий вернулся уже в сане архиепископа Полоцкого. А в Свято-Духовом монастыре он стал преемником скончавшегося архимандрита Леонтия на посту настоятеля обители и возглавлял ее в течение восьми лет.

Мелетий Смотрицкий в епископском облачении (литография)

Не вдаваясь в подробности, скажем, что с какого-то момента Мелетия Смотрицкого захватила идея объединения Православной церкви с униатами. Свои взгляды на эту тему в 1628 году он изложил в работе «Апология». Последовательные защитники православной веры не могли принять соглашательских рассуждений Смотрицкого, потребовали, чтобы тот раскаялся и открестился от мыслей о союзе с униатами. Закончилось все это печально. Мелетий Смотрицкий не смог преодолеть выпавших на его долю испытаний. Он был близок к нервному расстройству, а жизнь свою закончил в 1633 году не где-нибудь, а в именно Дермантском униатском монастыре.

Канули в лету подробности личной жизни Мелетия (Максима) Смотрицкого. Осталось непреходящее значение его «Грамматики». Учебника, которым восторгался Ломоносов. Полное название этой работы – «Грамматики славенские правильное синтагма по тщанием многогрешного мниха Мелетия Смотринского». Издана она была в 1618 году Свято-Духовской типографией в Вильне, а повторный ее тираж вышел через год уже в Евье (ныне Вевисе), местечке неподалеку от литовской столицы, куда под нажимом властей была вынуждена перебраться печатня.

Смотрицкий, пожалуй первым в истории, отнесся к церковно-славянскому языку, как к отвлеченному предмету исследования. Язык этот считался «священным» – на нем совершались православные богослужения. До Лаврентия Зизания, кстати, выпустившего свою «Грамматику» тоже в Вильне в 1596 году, и Смотрицкого, пошедшего значительно дальше предшественника в части описания языковых норм, не существовало системы обучения церковно-славянскому. Освоение языка состояло в следующем. Людей обучали читать сначала по Азбуке, потом по Псалтыри, и, наконец, по Часослову. Фактически эти три книги выучивались наизусть. Наиболее способных учили каллиграфии, т.е. письму, но учили – копированию, написанию самих букв и их последовательности. А основам грамматики не обучали, потому что главным считалось – понимание текста, а не его генерирование. Когда нужно было составить новый текст, то использовали уже известные и заученные тексты, иначе – попросту клише. Поскольку Псалтырь, Часослов – большие по объему тексты, то для конструирования чего-то своего автор оперировал тем, что он уже выучил и знает. И такое положение сохранялось вплоть до выхода новаторских работ виленских филологов.

В Великом княжестве Литовском (ВКЛ) церковно-славянский язык был исключительно языком богослужений. Разговорный же или бытовой язык был совершенно другим. Он имеет около двадцати наименований. Его называли, в частности, старорусским, старобелорусским, «мовой», «руськой мовой» и т.д. В ВКЛ эта «мова» была не только бытовым, но и литературным языком. На «мове» здесь издавались законоучительные акты, полемическая литература (до принятия Унии). То есть этот язык одновременно выполнял функции и разговорного, и литературного. Знаменитый Литовский статут – свод юридических установлений княжества (первая редакция – 1529 г.) вышел на «мове».

Но, между прочим, учебника грамматики «мовы» тоже не было. «Руська мова» преподавалась также путем чтения текстов. А ее нормы создавалась не путем предписания, т.е. следования грамматическим правилам, а путем запретов: по церковно-славянски – вот так, а у нас – вот так.

«Мова» ВКЛ отличался от разговорного языка, бытовавшего в Московском княжестве. Москвичи называли «мову» литовцев – языком литовским, а свой – московским или российским. Вышеназванные языки несмотря на то, что имели одну, славянскую, основу, все же отличались настолько, что печатные работы, выходившие в ВКЛ на «мове» и затребованные в Московском княжестве, нуждались в переводе. Ситуация со словарным запасом у древних литвинов и у москалей в каком-то смысле схожа с сегодняшней. Русские люди могут понять представителей других славянских народов – например, украинцев, белорусов. А между тем, языки-то все-таки разные, и каждая из литератур этих народов – литература самостоятельная.

Памятники Древней Руси были написаны на языке, которым владели их авторы. Берестяные грамоты, например, написаны на древнерусском, т.е. старославянском языке. А церковная литература создавалась на языке церковно-славянском. Человек, который садился писать царский Указ, оперировал формами церковно-славянского языка, сохранившимися в его памяти. Для того чтобы писать правильно, он вынужден был использовать те клише, которые были ему известны. И чем грамотнее был человек, тем ближе к церковно-славянскому, нежели к древнерусскому, были формы составленного им текста. Пишущий на древнерусском писал – «голова», на церковно-славянском «глва». Для одного языка были характерны полногласные слоги, для другого – неполногласные. По древнерусски звучало – «одежа», по церковно-славянски – «одежда» и тому подобное. Наблюдалась не только разница фонетическая, но и грамматическая. Существовали и другие тонкости, которые проявлялись на стадии создания текста. Мы говорим и пишем по-разному. В устной речи человек редко использует сложные предложения. А начинает писать – появляются причастные, деепричастные обороты, придаточные предложения. Письменная речь уже по определению гораздо сложнее устной. Постепенно старославянский письменный язык был вытеснен церковно-славянским, который в Москве утвердился как язык культуры (литературы)

Со временем такое положение привело к казусной ситуации. Москвичи, принимавшее зарубежных дипломатов и купцов, изъяснялось с ними на разговорном русском, т.е. «российском», языке, но когда дело доходило до составления документов государственной важности, различных торговых сделок, то возникали они на церковно-славянском языке, который заморским гостям не был понятен. Все письменные документы, составленные в Москве, для иностранцев были буквально «филькиными грамотами». На рубеже ХУ1- ХУ11 веков, когда создавали свои «Грамматики» Лаврентий Зизаний и Мелетий Смотрицкий, разница между разговорным и письменным языком «москалей» была огромной.

Титульный лист «Грамматики» Мелетия Смотрицкого, изданной в Евье (Вевисе) в 1619г.

А грамматики церковно-славянского, впрочем, как и «российского» языка, тогда не существовало. Парадоксально, но первые русские грамматики, разговорники написали иностранцы. Их подвигли на этот труд обстоятельства: им ведь нужно было в Москве как-то договариваться с представителями светскими, а не с церковниками. И составляли пособия не профессиональные филологи, а дипломаты, купцы. В предисловиях к такого рода работам, авторы, как правило, пишут, мол, мы побывали в Московии с такими-то целями и хотим помочь своим соотечественникам, чтобы у них не было языковых проблем, с которыми столкнулись мы.Иностранцы вполне справедливо утверждали, что русские говорят не так, как пишут, а в церкви служат не так, как говорят на улице.

Первая «Русская грамматика» шведа Генриха Вильгельма Лудольфа (1655 – 1712), была написана по-латыни и была издана в Англии в 1696 году, затем перепечатана в Германии, а также частично переведена на французский и английский языки. Так появилась книжка, которую можно назвать первым учебником русского языка. Но учебник, написанный не на русском языке, конечно, не мог быть пособием для школяров Московии – это было пособие для иностранцев.

За полвека до появления книжки Лудольфа, а именно в 1642 году церковно-славянскую «Грамматику» Смотрицкого издают в Москве. Эта «Грамматика» состоит из следующих частей: орфография (куда вошла и фонетика), этимология (словообразование), синтаксис, просодия. Написанный по образцу греческих грамматик, труд Смотрицкого отражает специфические явления церковнославянского языка. Ему принадлежит установление системы падежей, свойственных славянским языкам (в этом Смотрицкий опередил западных грамматистов, подгонявших падежи живых языков под нормы латинского языка), установление двух спряжений глаголов, определение (еще не совсем точное) вида глаголов и др.; отмечены лишние буквы славянской письменности, в которых она не нуждается. Наконец-то появился учебник, предписывающий нормы церковно-славянского языка, языка кцльтуры Московии. Так появляется гипотетический шанс на основе церковно-славянской «Грамматики» (т.е. учебника, созданного профессиональным филологом) приступить к формированию грамматики живого русского языка. Тем более, что в своей работе Смотрицкий использовал и «мову», переводы на «мову» отдельных церковно-славянских слов и положений.

После Петровских реформ в России происходит секуляризация культуры, идет разделение между сферой церковной и светской. Становится первейшей необходимостью разведение этих сфер и в языковом плане. И первой грамматикой живого русского языка, созданная на русском языке русским же человеком стал труд Михайло Ломоносова «Российская грамматика», который был издан в Санкт-Петербурге в 1755-1757 г. г. Причем, по признанию самого автора, наиважнейшим источником для создания «Российской…» стала «Грамматика славенская…» Мелетия Смотрицкого. Таким образом русское языковое сознание наконец-то смогло продифференцировать язык богослужебный и язык обиходный. На этой основе и вырос великий русский язык, язык Александра Сергеевича Пушкина. А предтечей системного «живого русского языка» с полным основанием можно назвать труд виленца Мелетия Смотрицкого.

Герман Шлевис