Итак, 22 июня 1915 г. в Вильне было объявлено военное положение. Высшая власть в лице главного начальника Двинского военного района инженер-генерала князя К.Е. Туманова отдала распоряжение о срочной эвакуации государственных учреждений, материальных ценностей, а также населения. В Москву успели отправить некоторые подразделения епархии. Канцелярия Виленского мужского духовного училища устроилась по адресу: ул. Тверская, 66, кв.5. К осени училище нашло себе новый приют в московском Епархиальном доме, где в феврале 1916 года начались вечерние занятия.

Епархиальный Училищный Совет обосновался в Даниловом монастыре. Там же нашлась комнатка для епархиальной Вспомогательной кассы духовенства, которую представлял ее председатель – кафедральный протоиерей Михаил Плисс. Виленское женское училище Духовного ведомства, не найдя подходящего обиталища, так и не смогло возобновить занятий, и было расформировано.

17 июля 1915 года последовало указание военного начальства о срочной эвакуации Литовской духовной семинарии. Отъезд планировался в ночь с 18 на 19 июля. С согласия владыки Тихона было решено направляться в Витебск. Тяжелый труд крайне спешных приготовлений пал на долю инспектора семинарии В.В.Богдановича и секретаря семинарского Правления И.А.Кулагина, которые выехали в назначенный час из литовской столицы, забрав с собой важнейшую часть семинарского архива за последние двенадцать лет. Ректор, архимандрит Лаврентий, бывший тогда в отпуске, получив извещение об эвакуации, немедленно возвратился в Вильну и возглавил работы по вывозу оставшихся документов жизнедеятельности своей духовной школы. Однако значительную часть ценнейших собраний отправить не удалось, в том числе и хранившиеся в семинарии фонды существовавшего при Свято-Духовском братстве Древлехранилища – этого кладезя памятников церковной археологии края, что накапливались в течение многих лет; архивные документы систематически описывались и постепенно издавались.

Охрана имущества, в том числе и Древлехранилища, была поручена семинарскому эконому, который оставался в Вильне. Забегая вперед скажем, что семинария возобновила свою работу в родном городе лишь в 1921 году, когда здесь уже установилось владычество польское, при котором семинария из бывшей «Литовской» превратилась в «Виленскую», а языком преподавания в ней вместо русского со временем стал язык польский. В результате Древлехранилище, как единое собрание древних Актов и сопутствующих им материалов, существовать перестало. По некоторым сведениям, значительная часть документов из этого богатейшего фонда в межвоенное время переместилась в Варшаву, кое-какие их следы и в наши дни то и дело обнаруживаются в рукописных фондах библиотек Литовской столицы.

Надежды на то, чтобы семинария обосновалась в Витебске, не сбылись. Несмотря на сравнительную отдаленность этого города от линии фронта, он оказался сверх всякой меры переполненным войсками, всякими учреждениями и беженцами. В.В.Богдановичу и И.А.Кулагину едва-едва удалось отыскать небольшую, в одно окно, комнатку под канцелярию. Безнадежным делом представлялось найти более или менее пригодные помещения под общежитие и для учебных занятий – хотя бы для воспитанников двух старших классов. К этим бедам добавилась еще одна: вывезенный из Вильны груз с канцелярскими делами затерялся в дороге. В поисках его инспектору Богдановичу пришлось выезжать в Полоцк, затем в Двинск. Только к исходу ноября груз все-таки обнаружился, но упаковочные ящики оказались разбитыми, немалая часть документов была утеряна, и, как выяснилось позже, – безвозвратно.

И все же семинарское начальство сделало все от него зависящее, чтобы провести экзамены за 1914-1915 учебный год хотя бы для неуспевающих учеников, и тем самым дать им шанс получить справку об его окончании. Это давало молодым людям возможность попытаться поступить в другие семинарии по новому месту жительства. Такие экзамены смогли состояться в Витебске в период с 21 по 26 сентября благодаря тому, что незадолго до этого по обстоятельствам военного времени был объявлен перерыв в учебе в местных духовных учебных заведениях, а глава Витебской епархии и ректор местной семинарии оба по-христиански отнеслись к нуждам беженцев-литовцев, предоставив им на несколько дней помещения своей семинарии. Но было очевидным, что литовским беженцам следует искать постоянное пристанище в другом месте. С этой целью архиепископ Тихон командировал инспектора В.В.Богдановича в Пензу, однако и там ничего подходящего найти не удалось. Положение Литовской семинарии оставалось неопределенным до того момента, пока в начале 1916 года из Рязани не пришло сообщение о том, что там свободно еще не полностью законченное строительством здание, предназначавшееся для младших классов Епархиального женского духовного училища. Это был так называемый Гаврииловский приют, расположенный на окраине Рязани, в Архиерейской слободе...

22 июля, в престольный праздник виленского Марие-Магдалинского монастыря, архиепископ Тихон совершал там прощальное богослужение: назавтра 114-ти насельницам и 50-ти пансионаткам приюта-училища, существовавшего при обители, предстояло спешно эвакуироваться. Выехали они в Минск, где им пришлось дожидаться своей дальнейшей участи. Спустя несколько недель училищу подыскали место в Петрограде, инокинь же распределили по разным монастырям и подворьям в районе российской столицы. 23 июля эвакуировалась в Москву Литовская духовная консистория. 1 августа 1915 года под наблюдением благочинного Виленского уезда протоиерея Луки Смоктуновича и священника Алексея Сосновского на товарной станции шла погрузка в крытые вагоны ценных предметов церковного обихода, сработанных из золота, серебра, меди, бронзы. В шести товарных вагонах громоздились и колокола всех церквей и костелов города, а также вещи из Литовского епархиального склада. О.Лука Смоктунович проследил за тем, как весовщик накладывает на закрытых дверях вагонов пломбы с печатью «Вильна товарная» – и счел свою миссию выполненной, поскольку все детали отъезда, казалось, были тщательно продуманы. Согласно квитанции общий вес церковного груза составил 1324 пуда, т.е. около 20 тонн. По указанию начальника станции на каждом из вагонов была проставлена литера «А», обеспечивающая их бесплатный провоз. Сопровождать груз предстояло священнику Алексею Сосновскому, который, согласно распоряжению о. благочинного, должен был «немедленно следовать за уходящим товарным поездом с церковным имуществом в вагоне второго класса и наблюдать за целостностью его в пути». Но на станции Смоленск произошла пересортировка состава, в результате чего в общей суматохе два вагона с вещами были направлены то ли в Вязьму, то ли в Ржев, и таким образом, лишь четыре вагона из шести дошли по назначению, в Москву.

Позже, как отчитывался перед Литовской духовной консисторией Виленский уездный благочинный протоиерей Лука Смоктунович, выяснилось, что один из пропавших вагонов попал в Вологду, другой (неполный) с пломбой «Вятка» оказался без всяких сопроводительных документов на станции Иноковка. И теперь железная дорога, которая, как сообщал о. Лука в «Рапорте», «по произвольно принятому тарифу взыщет с нас за весь пробег вагонов, да весовые, да перегрузку, да всякие сборы и насчитает громадную сумму расходов. Приходится считаться с печальными фактами, – делает вывод о.благочинный, – что успели спасти на Западе от немецких когтей, то попало в руки грабителей, «русских немцев», прикрывающихся русскими именами»… При всем негодовании по поводу «нечистоплотной выходки агентов железной дороги» о.Лука просит Епархиальное руководство перед тем, как возбуждать судебное дело, попытаться полюбовно договориться с Управлением Рязано-Уральской железной дороги или с министром Путей сообщения «об освобождении от всяких оплат за эвакуированный груз, составляющий достояние церквей всей Литовской епархии».

Этот «Рапорт» (датирован 21 сентября 1916 г.), протоиерей Лука Смоктунович составлял в эвакуации, в городе Тамбове, а документ попал к архиепископу Тихону, когда его резиденция находилась уже не в Вильне, а в Дисне, временно ставшей кафедральным центром.

…В условиях, когда в сознании обывателей утвердилась мысль о скорой смене власти, в Вильне участились случаи мародерства. 23 июля 1915 г. было оглашено адресованное населению литовской столицы Объявление за подписью Главного начальника Двинского военного района инженер-генерала князя К.Е. Туманова. В нем сообщалось, что покинутые эвакуированными жителями квартиры берет под свою опеку государство, а лица, уличенные в похищении оставленного имущества, будут «передаваться военно-полевому суду с применением наказаний по законам военного времени, до смертной казни включительно». В действительности до военно-полевых судов не дошло, до смертных казней ­– тем более. Уверения же в том, что оставляемые горожанами ценности «находятся под покровительством правительства», на деле оказались несостоятельными. В июле-августе 1915 года при паническом бегстве в неизвестность люди могли захватить с собой лишь то немногое, что были в силах унести. Когда же после войны и революционных потрясений русские беженцы вернулись в родной город, то оставленного имущества, увы, не обнаружили. Ведь возвращались они в Вильну, которая отныне входила в состав другого государства – Речь Посполиту. И одно это обстоятельство сделало вчерашних граждан России изгоями, утратившими жилье, сбережения, службу. Право вернуть себе то, чем они владели до эвакуации, они, естественно, потеряли.

...Вот что пишет А.В. Жиркевич в своем дневнике об атмосфере в Вильне перед приходом немцев:«9 августа 1915 г.Сегодня я в пос­ледний раз разнес по госпиталю ма­хорку, папиросы и т.д. Обрывается ин­тересная страница моей жизни, и, пе­реворачивая ее, мне есть о чем вспом­нить и что вспоминать. Обходя гос­питаль, я попрощался с солдатами и по­желал им всяких благ. А они благо­дарили меня... Ут­ром обошел часть города. Как он, бед­ный, опустел и из­менился! Видел, как снимали памятник Екатерины (он находился на центральной площади, у кафедрального католического костела-автт.).

В Духовом мо­настыре архиерей Тихон слу­жил перед отправкой мощей св. мучеников в Москву. Три гроба с мощами, в цветах, стояли рядом посреди церк­ви. Народ с плачем приклады­вался к ногам Божьих угодни­ков. Было необыкновенно тор­жественно-трогательно... Всюду почти уже сняты коло­кола... Извозчиков почти нет. Выбираются последние жите­ли, кто еще может выбраться... Солдатики-казаки в госпитале волновались, недоумевая, почему их не отправляют подальше от Вильны. Они боятся налета немецкой авиации и плена. Я их успокоил, как мог. Всюду или мертвая тишина, или тревога»...

В автобиографии, написанной Жиркевичем в 1923 г., память отставного генерала вновь обращена к событиям августа 1915 года: «Огромная толпа стоит на площади у кафедрального русско-православного собо­ра. Все приготов­лено, – вспоминает Жиркевич, – для спуска на канатах, с помощью солдат, самого большого, исторического ко­локола. Пришлось разломать выходное из колокольни от­верстие, так как иначе коло­кол не вышел бы наружу. Тол­пы зевак собрались поглазеть на даровое, небывалое зрели­ще (тут и русские, и евреи, и поляки). В окне смежного с собором архиерейского дома (ныне в нем располагается Литовская консерватория им. Ю.Таллат-Кялпши-автт.) видна наблюдаю­щая за спуском колокола фи­гура преосвященного Тихона. Внизу, под колокольней, стоит огромная, на огромных коле­сах, запряженная многими ло­шадьми телега, на ней коло­кол будет отправлен в странствие... Медленно спус­кается огромный колокол. В момент его постановки на те­легу он прикасается к ней, и раздается густой, тихий, скорбный звук – наподобие стона... Телега тронулась. Мостовая гремит. Стекла в зданиях от тяжести увозимо­го колокола дребезжат... На­конец, он скрывается из вида. Толпа молча, сосредоточенно расходится.

На снимке: в доме справа от Николаевского собора (ныне костел св. Казимераса) находилась резиденция архиепископа Тихона.

Жиркевич (в автобиогра­фии он пишет о себе в третьем лице–автт.) спешит к архиепископу Тихо­ну. Как всегда добродушный, с шуткой на устах, в простоте своей обстановки, живой, под­вижный, встречает его влады­ка, усаживает на диван, пред­лагает стакан чаю со свежей просфорой. Заметив унылый вид Жиркевича, владыка Тихон (боль­шой психолог и политик) сей­час же меняет тон, спрашивает участливо, что с ним? Жирке­вич, глотая слезы, передает ему только что пережитое у смолкшего соборного колокола. Но у Тихона на все один ответ: не стоит принимать подобных, вызванных исключительными обстоятельствами военного времени, явлений так близко к сердцу... Колокол умолк в Вильне, зато станет звонить где-либо в России. Да разве, по словам Тихона, Россия погибнет от того, что у нее, (предположим) будет отнят Северо-Западный край?! Вон как широко, мощно она раски­нулась, отхватив чуть не пол­мира! Есть куда отступить со своими святынями... Слава Бо­гу! Колокол замолк в Вильне, а заговорит в Москве, в дру­гом городе – о прошлом Рос­сии! Смотрите на вещи шире, проще! И владыка переходит на другие темы, усердно угощает Жиркевича, чтобы развеселить его мрачное настроение, рассказывает ему случаи из времени его архиерейского пребывания в Ярославле...

Так же отно­сится Тихон и к увозу святых мощей (виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия-автт.): те же соображения, шутки, при­баутки... Владыка и тут как бы скользит по вопросу, уклоняясь от откровенного высказывания своих мнений. И Жиркевичу чудится, что радушный хозяин хитрит, не желает перед пос­торонним откровенно выска­зывать свои впечатления, что ему, владыке, не так все равно, как хочет показать наружным спокойствием.

Владыка все за­метил: и прикладывающегося к мощам Жиркевича, и подав­ленно скорбное настроение толпы, проходившей мимо не­го, стоявшего в соборе на воз­вышении, для прощания со святыми. По словам его, тела мучеников, из общей раки вы­нутые и положенные в отдель­ные деревянные, походные гроба, напомнили ему време­на революции, когда ему при­ходилось отпевать сразу нес­колько жертв, солдат, городовых, павших от бомбы револю­ционеров»…

Среди тех, с кем в Вильне архиепископ Тихон поддерживал не только служебные, но и теплые личные отношения, был и губернатор Петр Владимирович Веревкин. С ним владыке обычно приходилось согласовывать много хозяйственных и общественно значимых дел. Кроме прочего губернатор был старостой и попечителем Утенского храма, о котором всегда заботился. В декабре 1912 года П.В.Веревкина просили согласиться остаться церковным старостой «на третье трехлетие»: «Зная Вашу любовь к нашему храму, надеюсь, не откажете в просьбе», – обращался к Веревкину в письме от имени всех прихожан глава общины священник Александр Кукушкин. Владыка видел на своих службах Петра Владимировича с супругой и дочерьми, которые, когда такая возможность им предоставлялась, любили петь в хоре.

До назначения в Вильну П.В.Веревкин в течение восьми лет служил Ковенским губернатором, так что обладал знанием местных реалий. Вообще же Веревкины, представители старинного дворянского рода, в Литве появились еще в начале ХУ11 века, когда Польский король Сигизмунд 111 подарил смоленскому помещику Евстафию Веревкину вотчину Шелута (Шилуте). Предки виленского губернатора ходили в шведский поход, а отец Петра Владимировича – генерал от инфантерии Владимир Николаевич Веревкин был участником обороны Севастополя 1854-1856 г.г., был ранен. В 1871 году он получил назначение на должность начальника местных войск Виленского военного округа, затем в 1877-1878 г.г. командовал дивизией в Турецкую войну, а закончил службу в качестве коменданта Петропавловской крепости в Петербурге.

…С началом войны и для духовного руководителя – архиепископа Тихона, и для главы административной власти губернии П.В.Веревкина общими стали хлопоты по организации эвакуационных пунктов, лазаретов, госпиталей для раненых, беспрерывным потоком доставлявшихся в губернский центр. Требовалась поддержка воюющим землякам: теплые вещи, подарки и весточки от родных, от благотворительных организаций – все это доставлялось прямо в окопы. Приходилось позаботиться и о семьях, чьи кормильцы ушли на фронт.

В конце июля 1915 г. семья Петра Владимировича Веревкина – жена, два сына и три дочери покидали Вильну, сам же глава губернии продолжал исполнять служебные обязанности. Перед отъездом супруга губернатора Софья Александровна пригласила правящего архиерея быть на напутственном молебне. Тактичный архипастырь нашел, однако, будничный предлог, объясняя невозможность выполнения этой просьбы:

Ваше Превосходительство, Многоуважаемая Софья Александровна!

Извините, что не смог воспользоваться Вашим любезным приглашением и быть на напутственном молебне. Накануне много ходил по своему Тринополю и натрудил ногу, так что стоять представляется весьма затруднительным, а нужно иметь в виду предстоящие богослужения.

От души желаю успеха Вашему отряду. Ангел Господень да сопутствует ему и да оградит его от всякого зла!

Призываю на Вас и отряд Ваш Божие благословение, с совершенным почтением и преданностью имею честь быть Ваш покорный слуга
Архиепископ Тихон.
24 июля 1915. Тринополь.

Деликатный архиерей, понятное дело, не мог в послании к высокопоставленной даме назвать истинные причины своего отказа – в эти дни эвакуационные заботы завладели всем его существом, не оставляя ни секунды для дел, с ними непосредственно не связанных. И эти хлопоты лета 1915 года особенно сблизили двух владык: церковного – правящего архиерея и государственного – главу губернии П.В.Веревкина. Для размещения виленской городской управы и других подведомственных учреждений губернатор выбрал новое место, а именно уездную Дисну, расположенную в северо-восточном направлении от Вильны (на территории нынешней Белоруссии). Этому городку предстояло стать и временным кафедральным центром, поскольку туда пришлось перенести и резиденцию епархиального архиерея. В Дисне для владыки Тихона заблаговременно был выбран и отремонтирован окруженный небольшим садиком особняк в пять комнат с кухней и верандой, к входным дверям которого прибили дощечку с надписью «Квартира архиепископа». И хотя владыка прибудет туда еще не скоро, этот «тихоновский дом» никем не занимался: надпись обещает, что «хозяин» непременно объявится…

В Вильне последние литургии архиепископом Тихоном были совершены 28 и 29 августа 1915 г. в Свято-Духовом монастыре и 30 августа в кафедральном Николаевском соборе. 29-го во всех церквях отслужили панихиды по воинам «за Веру, Царя и Отечество на поле брани живот свой положившим». Люди заполняли храмы несмотря на то, что над литовской столицей уже стрекотали немецкие аэропланы. Особенно зловещей выдалась ночь с 28-го на 29-е число, когда на город сыпались бомбы; были человеческие жертвы. Немец находился уже на ближних подступах к Вильне, по многочисленным внешним признакам напрашивался вывод, что русские вот-вот сдадут город, причем без боя. Главе епархии нужно было срочно уезжать. Но движение поездов прекратилось. В горячее время эвакуации архипастырь позаботился обо всем и обо всех, а о себе – в последнюю очередь. Это видно из сохранившегося в архиве Веревкиных письма владыки Тихона, написанного им 3 сентября 1915 года губернатору Петру Веревкину:

«Ваше Превосходительство, многоуважаемый Петр Владимирович! Сегодня о.Ключарь, согласно моему поручению, был у г.Командующего армией за справками. Автомобиля свободного не имеется, и повторен совет не откладывать отъезда.

Поездов, вероятно, нет и теперь, значит, нужно будет направляться лошадьми на Сморгонь – Вилейку. Дорога здесь песчаная, и коляска будет тяжела для лошадей, не найдется ли рессорной брички? Когда ехать? – думаю, что лучше перед отступлением войск, а то во время отступления не проедешь из-за толкотни.

Сегодня вечером читаю отъездной акафист в Соборе.

Призывая на Вас и семью Вашу Божие благословение, с совершенным почтением и преданностью имею честь быть Вашего Превосходительства покорный слуга –
Архиепископ Тихон».

Заметим, что упомянутый в письме владыки о. ключарь – это митрофорный протоиерей кафедрального Николаевского собора Михаил Голенкевич (годы жизни: 1852-1924), «правая рука» святителя при его служении в Литве. Ему, как и еще трем священнослужителям, по благословению владыки Тихона предстояло остаться в Вильне и духовно окормлять верующих в условиях оккупации. Протоиерей Михаил Голенкевич оставил трогательные записки о своем архипастыре. Кратко и бесхитростно он подводит итог пребывания в Литве «пастыря доброго»: «24 января 1914 года, утром, прибыл из Петербурга архиепископ Тихон. Пророчество замечательное сбылось; когда в 1910 году после погребения епископа Никандра (Молчанова, главы Виленской и Литовской епархии-автт.) владыка Тихон покидал Вильну, сопровождавшие его на вокзале лица громко выражали пожелания, чтобы он скорее возвратился сюда правящим. Святитель с обворожительной улыбкой из вагона отвечал: «Хорошо, хорошо…». И общее пожелание сбылось через 3,5 года. Это – добрый пастырь, который знает своих овец, а овцы знают его. Он тихий, скромный, внимательный, доступный, самостоятельный, никому не желающий зла, неутомимый в епархиальной деятельности, опытный в решении дел, постоянно посещавший церкви, учебные заведения, благотворительные учреждения; получаемое содержание раздававший бедным; в жизни воздержанный, назидательный в разговорах, неутомимый проповедник; словом, добрый образец не только архипастыря, но монаха и человека вообще. Ему смело можно было спеть тропарь святителю Николаю: «Правило веры и образ кротости»… Жаль и очень жаль, что такой добрый архипастырь недолго прослужил в Вильне… Под его руководством и мне (было) приятно и легко служить и исполнять сложные ключарские обязанности. Я с ним расстался 4 сентября 1915 года, накануне прихода немца в Вильну».

4 сентября архиепископ Виленский и Литовский Тихон отбыл из Вильны, а уже 5 сентября 1915 года на улицах города появились немцы. Они вошли, как входит любое войско в город, оставленный без боя. По впечатлениям очевидца, (М.Горецкий. Избранное.Минск,1999,стр. 407), немцы «…подошли из-за Вилии, по мосту от Зверинца и по Зеленому мосту со стороны Кальварийской улицы. Сперва разведка: на мост и под мост... Обнюхали, обшарили и пустили конницу... Проснулся я от музыки военного оркестра, когда улица уже содрогалась от топота ног. А когда вышел за ворота, немцы валили валом на конях и пешим строем, в синих мундирах, в блестящих шишастых касках, с рыжими меховыми ранцами на горбу. Мирные обыватели облепили окна, балконы, сгрудились у дверей и ворот, постепенно выдвигаясь все дальше на тротуар. Потом смотрю – уже висят немецкие и польские флаги, где раньше висели русские. А когда прошло довольно много пехоты, прошла конница и отгрохала артиллерия – несколько десятков здоровенных тяжелых орудий, по четыре пары коней в упряжке, и тонких, длинностволых легких орудий – по три пары коней в упряжке, и когда снова бесконечной вереницей потянулась отборная немецкая кавалерия, цокая по мостовой, из домов выплыли со своими чадами и домочадцами пани полячки и состоятельные еврейки, причесанные, принаряженные, в белых платьях, с букетами цветов, с коробками конфет, с пачками папирос... Подносили немцам, высматривая лейтенантов и унтер-офицеров, ехавших впереди...

Я думал, что все немцы должны быть грузными, белотелыми, как те помещичьи экономы, пивовары и мастера с завода Гольдштейна (был такой в Вильне-автт.). А тут в массе пехотинцев плелись и низкорослые, худые, с подтянутыми животами замухрышки, скрюченные под тяжестью рыжего ранца, шинельной скатки и винтовки. И много было некрасивых – и кривоносых и с небольшими носами картошкой...Офицеры и унтеры… даже рядовые посматривали, как мне казалось, с напыщенно-самодовольным презрением тупоголовых победителей»...

На снимке: немецкая артиллерия в Вильне.

Словно в подтверждение того, что Вильна для наступающей немецкой армии стала важным стратегическим пунктом, в город вскоре после его оккупации прибыл германский кайзер Вильгельм. В свите кайзера находились его сын, наследный принц Оскар, и главнокомандующий Гинденбург. На центральной площади – Кафедральной был устроен церемониальный марш войск. Кайзер лично вручал отличившимся офицерам Железные кресты 1-ой и 2-ой степеней.

На снимке: Вильна, 12 декабря 1915 года, Кайзерпараде.

На город была наложена контрибуция – по четыре рубля с каждого жителя. Находиться на улице после девяти вечера запрещалось. Тех же, кто нарушал комендантский час, патрули доставляли на улицу Большая Погулянка, в Константино-Михайловскую, то есть Романовскую церковь, что некогда удостаивалась чести принимать Высочайших Особ. Очевидец свидетельствует: «В церкви было светло от электричества, как на Пасху. Задержанные «богомольцы» сидят, кто на скамьях, кто на полу, и молчат либо шепчутся – громко говорить запрещено». Людей оставляли в здании церкви до утра (за ночь их набиралось по нескольку десятков, а то и сотен человек). Спали кто как мог, пристраиваясь на цементном полу. И только утром оккупационные власти принимали решение, кого из задержанных и на каких условиях отпустить, а к кому применить более серьезные меры.

На снимке: немцы на пути из Вильны до Ландворово (Лентвариса).

Немцы собрали всех мужчин Вильны в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет, часть из них зачислили в ряды городской милиции, а остальных послали рыть окопы. У окрестных крестьян угоняли скот, отбирали продовольствие в пользу армии завоевателей, трудоспособное население загоняли в вагоны-теплушки и отправляли на принудительные работы в Германию. Оккупационные власти образовали Литовское генерал-губернаторство с центром в Тильзите (ныне – Советск, Калининградской области, Россия). Русский язык был исключен из деловой практики – документацию требовалось вести на немецком и польском языках. Все местные газеты были закрыты, издавался единственный официальный орган вновь образованного генерал-губернаторства – немецкая газета «Тильзитер Цайтунг».

Вот такие бравые потомки тевтонских рыцарей устанавливали в Литве немецкий "порядок" (Открытка из коллекции В.Милевского).

О том, какой «порядок» устанавливался на оккупированных территориях, свидетельствовали «Литовские епархиальные ведомости», издававшиеся в то время в Москве. Об уездных Шавлях (Шяуляй) сообщалось, что «...из типичного городка северо-западной России он превратился в немецкий военный поселок. Городок сильно пострадал при последних артиллерийских боях перед отходом нашей армии, и теперь успел заново отстроиться. На пепелище домов коренных жителей германские военные власти и немецкие торговцы быстро возвели новые постройки. Весь Шавельский район и сам город переполнили войска, готовые к переброске на нужные участки фронта. Ощущается постоянный недостаток в хлебе и мясе. Город окружен интендантскими складами. Здесь же находится база по снабжению бензином автомобильных и авиационных войск, оперирующих на фронте Двины».