В 40-50-х годах ХХ века советскими властями были репрессированы три православных священника, в разное время служивших настоятелями церкви в Зарасай…

История Зарасайского православной общины типична для Литовского края, где в Х1У веке православие процветало, а с 1595 года, когда была заключена Брестская религиозная Уния, оно на два столетия заглохло. В 30-х годах Х1Х века за счет российской казны полным ходом шло строительство императорского, как его называли, шоссейного тракта С.-Петербург-Варшава. Участок этого шоссе Двинск (Даугавпилс) – Ковно (Каунас) пролегал через Зарасай. В этом местечке проживали в основном евреи, небольшое количество старообрядцев, а также католиков - литовцев и белорусов.

С прокладкой стратегически важной дороги в Зарасай заметно прибавилось жителей – здесь поселились ее строители и обслуживающий персонал. Прибывшие из росссийской глубинки специалисты и рабочие в подавляющем большинстве были людьми православного вероисповедания. А Зарасай, граничивший на севере с Курляндией, а на западе – с белорусскими землями, оказался как раз на пути «стройки века», стал узловым центром и вскоре был переименован в честь Его Величества Императора Всероссийского в Ново-Александровск и стал уездным центром.

Но праволсавного Дома молитвы тогда там еще не было. В целом ситуацию с Православием в Виленской губернии архиепископ Полоцкий и Витебский Смарагд (Кражановский), окормлявший ее территорию до учреждения в 1839 году самостоятельной Виленской и Литовской епархии, охарактеризовал в одном из отчетов нелицеприятными, но точными словами: «беспоповье и бесцерковье». По утверждению владыки Смарагда, православных верующих в губернии насчитывалось едва ли несколько сотен человек. Зачастую они не принадлежали ни к какому приходу из-за отсутствия священников и действующих церквей, простолюдины нередко пользовались старыми униатскими служебниками, крестились по католическому обычаю, знали и читали только польские молитвы. В церквях звонили вразмах, а Крестные ходы совершались посолонь.

Вообщем, по настоянию верующих в городе была возведена деревянная Преображенская церковь на центральной площади, освятил ее в 1838 году тот же Полоцкий владыка Смарагд Когда православных богомольцев прибавилось, решили на этом же месте соорудить каменный храм, при этом деревянный – перенесли на кладбище и освятили его в 1885 году во имя Всех святых. Итак, центральном плаце возникла каменная православная Преображенская церковь. По другой стороне этой площади располагался костел, возведенный задолго до православного храма. Такое соседство местные «патриоты» считали прямым вызовом римской вере. И с образованием независимой Литвской Республики в 1918 г. они стали открыто проявлять свои чувства - в городское самоуправление зачастили депутации, требовавшие ликвидации церкви. На этой «площади раздора» случались и стихийные митинги. В конце концов власти пошли навстречу пожеланиям католического большинства населения, и в 1936 году последовало распоряжение о переносе Преображенской церкви на новое место. Конечно, они понимали, что такое решение идет вразрез с провозглашаемыми в республике демократическими принципами, поэтому чтобы как-то сгладить негативное впечатление от инцидента, православным выделили средства для разборки церковного здания. Подобным испытаниям в Литве в межвоенное время подверглась не одна церковь.

На снимке: каменная Преображенская церковь в 3арасай. Фото начала ХХ века.

Но что означало возвести новый храм из материалов разрушенного? Разборкой руин занимались сами богомольцы. Старейшей прихожанке Елене Михайловне Плятт, родившейся и выросшей в Зарасай, при воспоминании о тех временах кажется, что у нее снова появляется зуд от острых сколов на руинах снесенного храма, что разбирала она вместе с такими же молодыми девчатами и парнями. Кирпичи вручную грузили на подводы - поштучно, аккуратно, чтобы не дай Бог, не расколоть, затем со всеми мерами предосторожности везли их на стройплощадку на другой конец города и складывали в пирамиды...

Преображенскую церковь заново отстраивали в течение четырех лет - до середины 1940 года, и все это время богослужения совершались только во Всехсвятской кладбищенской. Начало войны с Германией посеяло среди людей настоящую панику. Церковный сторож в момент собрался и двинулся на Восток. Храм остался без присмотра. В первые же дни войны Зарасай бомбили. Загорелось здание Преображенской церкви. До сих пор осталось невыясненным, то ли в нее попал немецкий снаряд, то ли поджог –дело рук местных «доброжелателей». О том, что храм охвачен огнем, прихожане спешно известили о.настоятеля, протоиерея Михаила Воскресенского. Прибыв на пожарище, все вместе как могли спасали церковное имущество. Прямо там, у горящей церкви, священнику сообщили, что полыхает и дом, в котором он жил. Но батюшка только махнул рукой, не покинув церковное пепелище. Иконы и утварь вывозили на подводах к кладбищенской церкви. Сейчас никто достоверно не знает, какие иконы прибыли из Преображенского храма, а какие Всехсвятские, тем более, что с тех пор церковь на кладбище неоднократно обворовывалась.

Но тут началась война с Германией, и с большими трудами заново отстроенное здание храма сгорело (то ли от снаряда, то ли от поджога – Бог весть).Спасенное из огня имущество свезли в кладбищенскую церковь, которая по сей день остается единственной действующей на всю Зарасайскую округу. Вскоре после пожара в Преображенской церкви город заняли немцы, а в марте 1943 г. главой общины в Зарасай назначили начинающего клирика Александра Соколова.В трагической судьбе этого священнослужителя в полной мере нашли свое отражение противоречивые явления политической жизни, характерные для того неспокойного времени.

На снимке: так выглядит бывшее здание Перображенской церкви сегодня. После войны в нем размещались кузница, швейный цех.

Дед о.Александра был православным священником. Отец, Александр Николаевич Соколов,-офицер русской армии, воевал на фронтах Первой Мировой, дослужился до звания капитана Сибирского стрелкового полка. Бурные события последующих лет - революция, гражданская война разлучили его с семьей: Александр Николаевич оказался в советской России, а жена Тамара Александровна с сыном Александром – в Вильнюсе. До 1925 года они переписывались, затем связь прервалась. На плечи Тамары Александровны легли все заботы по воспитанию сына. В свое время она, дочь статского советника, получила хорошее образование и теперь всячески поощряла стремление сына к учебе. По совету матери Александр после средней школы поступил на Православный богословский факультет Варшавского университета, закончил три курса, но в 1939 году в связи с началом Второй Мировой войны был вынужден прервать учебу. В Вильнюсе 22-х летний Александр Соколов служил иподиаконом в кафедральном Пречистенском соборе, затем был рукоположен во диакона и назначен в клир каунасского Благовещенского собора. Мать Александра работала библиотекарем в вильнюсской городской библиотеке. С установлением в Литве в 1940 году Советской власти ее арестовали, она была осуждена на 10 лет лагерей - как жена офицера царской армии. В июне 1942 года диакон Александр Соколов получил назначение на служение в Укмярге, а в марте 1943 года митрополит Виленский и Литовский Сергий (Воскресенский) рукоположил Александра Соколова во иерея и назначил настоятелем в Зарасайскую церковь.

Условия, в которых существовала Православная община Литвы в годы Второй Мировой войны, в корне отличались от тех, что сложились в период Первой Мировой. Священнослужители Виленской епархии после нападения Гитлера на СССР не покинули Литву, где к тому моменту Советская власть просуществовала неполный год. Но даже за столь короткий срок все - и православный клир, и верующие смогли ясно понять истинные цели богоборцев, стремившихся покончить с религией окончательно. Им казалось, что любая новая оккупационная власть не может быть более агрессивной к религиозным устремлениям людей, чем советская. Конечно, война – это всеобщее бедствие, несущее неисчислимые страдания людям. Но священнослужители остались со своей паствой, чтобы утешать богомольцев в невзгодах, укреплять их в вере. Тем самым создались объективные условия, чтобы жизнь в православных приходах Литовского края не прерывалась. В каком-то смысле она стала более открытой и организованной. Тем более, что правящий архиерей митрополит Сергий (Воскресенский) сумел в годы испытаний сделать дееспособной управленческую структуру Виленской и Литовской епархии. Правда, для того, чтобы обеспечить жизнедеятельность общин, священникам приходилось входить в контакт с оккупационными властями, в большей или меньшей степени сотрудничать с ними.

Распоряжением Каунасского генерального комиссара Адриана фон Рентельна 6 марта 1943 года было учреждено так называемое «Бюро поверенного по делам русского населения ЛГО (Литовского Генерального Округа)». Его возглавил прибывший из Парижа и ставший псаломщиком каунасского Благовещенского собора Алексей Ставровский. Создавая «Бюро...», оккупационные власти преследовали вполне определенную цель – склонить русское население Литвы к тесному сотрудничеству с ними. Уполномоченным «Бюро...» вменялось в обязанность: сообщать немецким властям о нуждах русского населения, защищать его от произвола местных властей, добиваться для русских крестьян налоговых льгот, заботиться об открытии в Литве русских школ, следить за справедливым распределением товаров среди беженцев из внутренних областей СССР, большинство из которых по национальности были русскими, сообщать об антигерманских настроениях. Через «Бюро...» распространялись распоряжения оккупационных властей, велась работа среди местного населения по призыву добровольцев в РОА (Русскую освободительную армию), возглавляемую генералом Власовым.

17 ноября 1943 года в Каунасе состоялся Первый съезд представителей русского населения Литвы, проходивший под лозунгом «Лучше смерть, чем большевистское иго». По приглашению Панявежского благочинного протоиерея Герасима Шореца в нем участвовал и зарасайский настоятель о.Александр Соколов. Можно понять мотивы, по которым о.Александр прибыл на антисоветский форум. Большевистская власть разлучила его с матерью, отправив ее на мучения в ГУЛАГ, и над ним самим повисло клеймо - «из семьи врага народа». Вскоре священник Александр Соколов был утвержден председателем Зарасайского уездного отделения «Бюро поверенного по делам русского населения ЛГО». Ему подчинялись 5 волостных уполномоченных. Многие из сотрудничавших с «Бюро...», действовали, как им казалось, из патриотических побуждений. Ведь на местах власть принадлежала коренному населению, которое к русским, как и в былые времена, относилось открыто враждебно. Со стороны католиков не прекращались попытки занять некоторые православные церкви. В зонах компактного проживания этнических русских всячески препятствовали учреждению школ с русским языком обучения. Изменить такую ситуацию и было призвано «Бюро...». Кроме того, ему вменялось в обязанность вести работу среди беженцев из России и Белоруссии..

Люди, сотрудничавшие с немцами в рамках деятельности этого «Бюро...», конечно, понимали, что их ждет в случае победы в войне антигитлеровской коалиции. Поэтому случилось то, что должно было произойти: в октябре 1944 года священник Александр Соколов был арестован органами НКВД. Взяли его в Укмярге, куда он в сентябре был переведен из Зарасай, не успев прослужить на новом месте и месяца. Проходивший по одному с ним делу обвиняемый свидетельствовал о священнике: «Во время исполнения религиозных обрядов в молитвенном доме Соколов выступал с антисоветскими проповедями». Этот и другие подобные «улики» суд расценил как измену Родине. Осудили о.Александра «по максимуму» - на 15 лет Исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах и конфискацией имущества. Так вслед за матерью по долгой дороге мытарств последовал и ее сын. Тамара Александровна Соколова, находясь на поселении, по ее словам, в зоне «вечной ночи и вечной мерзлоты», в 1954 году написала Заявление на имя председателя Совета Министров СССР Г.М. Маленкова. Взывая к милосердию, она отмечала, что была осуждена невинно, что просит о реабилитации и хлопочет не только о себе, но и о сыне. В ее прошении есть такие слова: «единственный сын арестован через 4 года после меня. Сын не знает, что я вам пишу».

Сам же о.Александр в Заявлении в адрес Верховного Суда СССР от 31 марта 1955 года указывает следующее: «Признаю, что с точки зрения советского гражданина я сделал много ошибок. Но могла ли у меня быть тогда эта точка зрения? Воспитываясь и проживая с детства в Польше, затем в Литве, то есть в странах капиталистических, я стал советским подданным только в 1940 году, когда Литва вошла в состав Солветского государства как союзная республика. И года не прошло, как ею завладели немцы, продержавшиеся более трех лет. Следовательно, я опять был вне советского влияния. Могло ли быть мое сознание подобным сознанию настоящего советского гражданина?»... И тем не менее о.Александр подчеркивает: «...В 1943 году немцы, отступая, эвакуировали с территории СССР тысячи советских граждан и бросили их в Литве на произвол судьбы. В Зарасай таких беженцев было около трех тысяч. Они возбуждали жалость, сострадание... И во время оккупации я встал на защиту граждан русской национальности»...

Уже после смерти Сталина, 5 мая 1956 года гражданин Соколов Александр Александрович был освобожден, а Решением Верховного Суда Литовской ССР от 12 февраля 1990 года реабилитирован.

...После ареста о.Александра Соколова зарасайский приход возглавляли другие иереи Литовской епархии, в 1948 году в ней состояло около 300 человек, в 1955 году – 150. В августе 1956 года в Друскининкай прибыл новый настоятель - о.Николай Крейдич, прошедший школу сталинских лагерей. Сын священника, о. Николай в молодости два года учился в виленском университете на филологическом факультете, параллельно посещая занятия на медицинском отделении, а в 1936 году экстерном сдал экзамены за полный курс Виленской духовной семинарии и был рукоположен во иерея.

До ареста священник Николай Крейдич возглавлял сельский приход в Белоруссии. В один из декабрьских дней 1940 года он поехал в город за лекарствами, но домой не вернулся. Позже его супруге сообщили, что батюшка арестован. Осудили о.Николая на 25 лет по обвинению в том, что он являлся членом организации Народно-Трудового Союза «Новое Поколение». С 1940 по 1947 год о.Николай Крейдич отбывал заключение в Воркуте. Последней остановкой эшелона с осужденными на пути к лагерю были Печеры. От железнодорожной станции к месту заключения люди следовали этапом. В тундре бушевала метель, всех, кто падал, пристреливали. О.Николая оставили силы, он рухнул в снег, но последним усилием воли все-таки поднялся. И вдруг, разжав ладонь, обнаружил в коме снега медальон. Присмотревшись, священник узнал иконочку Остробрамской Божией Матери. Можно было различить и надпись: «Господи, помилуй». Видимо, кто-то из литовцев обронил. Богородица батюшку не оставила. Впоследствии эту реликвию о.Николай всегда носил с собой, до сих пор она хранится у одной из дочерей священника.

Вначале о.Николаю пришлось трудиться на непосильных работах. Когда лагерные врачи узнали, что он знаком с медициной, предложили ему пройти здесь же, в лагере, фельдшерские курсы и затем определили его в хирургическое отделение. Обязанностью о.Николая было свозить замерзшие трупы в мертвецкую. Однажды священник тяжело заболел и бездыханный лежал на нарах. Санитары, полагая, что он скончался, повезли тело в морг, как вдруг человек стал подавать признаки жизни... Среди заключенных были медики-профессора, они и спасли о.Николая.

В 1947 году батюшку выпустили из заключения – умирать. Он вернулся в Белоруссию, встретился, наконец, с семьей, которая в течение долгих семи лет ничего не знала о его мытарствах на Севере. Но в сентябре 1948 года о.Николай вновь подвергся репрессиям – его отправили в Казахстан «на вольное поселение». Вскоре туда, к подножью горы Ала-Тау, прибыла и семья о.Николая – матушка с двумя дочерьми. В Казахстане о.Николай Крейдич работал среди поселенцев медицинским братом, освободили его в 1954 году, уже после смерти Сталина, и он вернулся в Белоруссию. Но работы здесь для него не нашлось, пришлось обратиться в соседнюю Литовскую епархию.Ему предложили освободившееся в Зарасай место. Архиепископ Виленский и Литовский Алексий (Дехтерев), отличавшийся литературными способностями и в юности издавший даже сборник стихов, в очерке «Литовская Швейцария» так описывает впечатления от посещения зарасайского прихода 1 июня 1956 г.:

Настоятелем прихода является о.Николай Крейдич, пастырь заботливый и культурный. Он окончил Духовную семинарию в Бресте и три курса Виленского университета. Живет здесь о.Николай с матушкой и двумя детьми. Годовой бюджет церкви не превышает 8000 рублей, но госналоги здесь сравнительно небольшие, так что о.настоятель может вносить епархиальные и пенсионные налоги. О.Николай еще молодой человек, ему нет и пятидесяти лет, однако внешность его говорит о многих пережитых испытаниях, оставивших на лице налет нездоровой бледности и глубокие морщины. И все же внешность о.Николая не лишена привлекательности, запоминающаяся, вызывающая желание новой встречи... Слава Богу, у нас половина священников высоко носят свой сан и следует поддерживать их на нелегком, крестном пути...»

В августе 1956 года протоиерея Николая Крейдича перевели в курортное место Друскининкай, где он прослыл в народе как «золотой батюшка», а зарасайский приход перестал быть самостоятельным. В течение последующих 23-х лет его обслуживал Паневежский благочинный протоиерей Феодор Ракецкий.

О.Федора арестовали в Вильнюсе в последний день 1949 года. Согласно первому протоколу допроса в подвалах Вильнюсской следственной тюрьмы МВД (уточненными по послужному списку), Ракецкий Федор Евдокимович родился в 1904 году в семье священника, мать его была учительницей. Федору как единственному мальчику предстояло продолжать «колокольный» сословный род. Он учился в Виленской духовной семинарии, помогал отцу за богослужением, затем поступил на Теологический факультет Варшавского университета.

12 июля 1936 года архиепископ Виленский и Лидский Польской автокефальной православной Церкви Феодосий (Федосиев) рукоположил Ракецкого в духовный сан и поручил священствовать в русской колонии в селе Станиславово Варшавского уезда. Но началась германо-польская война, и молодого целибатного (давшего обет безбрачия) священника мобилизовали на фронт в качестве капеллана польской армии - окормлять раненых в военно-полевых госпиталях.

6-7 сентября 1939 года о.Федор Ракецкий, не покинувший госпиталь, был пленен немцами под городом Кутно и вместе с другими ранеными доставлен в лагерь военнопленных в город Жирардов. Через неделю вместе с 13 тысячами польских военнопленных их переместили в лагерь города Скорнивицы. Позже всех пленников этапировали в другой лагерь – в городе Калиши, где их продержали до 6 октября 1939 года. Заболевшего капеллана вместе с другими больными офицерами польской армии освободили из лагеря. Комендант выдал о.Федору документ, в котором он обязывался после устройства на жительство зарегистрироваться в гестапо.

Освободившись из лагеря, о.Федор приехал в Варшаву, где обратился к православному митрополиту Дионисию, возглавлявшему Польскую автокефальную Церковь. Учитывая состояние здоровья молодого священника, архиерей направил его не на фронт, а в место прежнего служения - в село Станиславово, в русскую колонию, где о.Федор прослужил до самого прихода сюда советской армии. 27 апреля 1945 года Как и всех других русских репатриантов, его отправили эшелоном из Варшавы в Минск. Там от архиепископа Василия о.Федор Ракецкий получил назначение в село Еремичи, Мирского района, Барановичской области, где прослужил до октября 1945 года. Затем по приглашению Вильнюсского архиепископа Корнилия он прибыл в Вильнюс, где пробыл в качестве второго священника кафедрального Пречистенского собора до декабря 1947 года. Затем его перевели в Клайпедскую церковь Всех русских святых, где он и служил с июня 1949 года до перевода в Вильнюс в кладбищенскую церковь. Сященника арестовали прямо в храме, сразу после проповедив . Постановление на арест о.Федора, второго священника кладбищенской Св.Евфросиниевской церкви в Вильнюсе, было подписано 31 декабря 1949 года...

На первом же допросе 13 января 1950 года о.Федору Ракецкому было предъявлено обвинение по статье 58-10-1 УК РСФСР, ему вменялось «систематическое проведение антисоветской, клеветнической и пораженческой агитации».Обвиняемый категорически отрицал свою вину. Подчиняясь приказаниям следователя, о.Федору пришлось изложить свою биографию, которую мы только что огласили, руководствуясь протоколом допроса в Уголовном деле П-12048 из Литовского Особого архива.

На следующий допрос его вызвали в тот же день вечером и всю ночь пытали, выбивая признание. Это было время Навечерия праздника Рождества Христова. Во всех православных храмах мира – о.Федор это чувствовал и знал – шли праздничные богослужения: «Христос рождается, славьте!»- пела Вселенская Церковь. А он, грешный, сподобился в такую ночь приобщиться страстям, страданиям Господним, и даже принять истязания в подземельи МГБ. Вспомнил ненароком, как арестовывали его отца-священника, как недавно «изъяли» из кельи Свято-Духова монастыря иеромонаха Евстафия Андрейчука. Похоже, что им так же пришлось отдать себя на волю Божию, как и тем троим библейским отрокам, вошедшим в раскаленную язычниками печь, чтобы не поклониться ложному богу. И ведь ни один волос на голове юнцов не опалило пламя, вот о чем и поет Рождественский ирмос: «злочестивого веления небрегше, огненнаго прещения не убояшася, но посреде пламене стояше пояху: отцев Боже, благословен еси»...

Свидетелем по делу о.Ракецкого проходил электрик Зигмунд З., чинивший электропроводку в Клайпедской церкви Всех русских святых. Он показал, что слышал, как Ракецкий восхвалял буржуазный режим Польши и пел клеветническую песню. Какую? Передать ее содержание в протоколе следователь мог только описательно: «Один член советского правительства ехал на корове, другой член советского правительства – верхом на быке. Оба ехали к Гитлеру за мукой...» Еще один свидетель показал, что Ф.Ракецкий «Летом 1948 года высмеивал советскую делегацию на Всемирный конгресс в защиту мира и клеветал на политику советского правительства. Одобрял преступную деятельность литовских националистов, ведущих борьбу против советской власти, говоря: «Они не бандиты, а патриоты, они свою нацию защищают».

31 марта 1950 года Особое совещание при МГБ СССР приговорило Федора Евдокимовича Ракецкого по 58 статье УК РСФСР к 10 годам заключения в Исправительно-трудовом лагере «Вятлаг». Собственно, для приговора о высылке «антисоветского и социально-чуждого элемента», как и для интернирования десятков тысяч человек «спецконтингента» из бывшей Польши, особого следствия и не требовалось.Достаточно было «Директивы НКВД СССР».

В1955 году истощенного и больного «врага народа» Ф.Е.Ракецкого выпустили на волю, но реабилитировали лишь через 12 лет после смерти, в 1989 году. Иеромонах Свято-Духовского монастыря о.Предислав привез собрата о.Федора из Вильнюса в Рокишкис и передал на руки церковной семье Красновых вместе с просьбой настоятеля обители позаботиться об ослабленном после лагерей священнике.

«Как только батюшка окреп, он сразу же взялся за ремонт церковного дома,- вспоминает Варвара Владимировна, в девичестве Краснова.- Службы стали регулярными. Батюшка все пожертвования отдавал на восстановление храма, помогал всем, кто нуждался. Люди тянулись к нему, такому приветливому, чистосердечному, ласковому, Приходили и католики поговорить по душам, и даже коммунист один. Батюшка обладал феноменальной памятью и даром рассказчика».

«Отец Федор был человек сильный духом,- говорит прихожанка Рокишского Александро-Невского храма Мира Сергеевна,- хотя поначалу ему у нас пришлось не сладко. Ведь с Церковью тогда никто не считался. Власти строго следили за тем, чтобы молодежь не появлялась на службах. Исповедь была под запретом, и священник предлагал верующим мысленно перечислить все свои грехи и покаяться в них. Креститься и венчаться можно было только с разрешения районной власти. Батюшку дразнили, даже кидали в него камнями. Иногда он рассказывал о лагере. Там отбывали срок многие священники и ксендзы, все невольники старались поддерживать друг друга, переживая голод, холод, непосильный труд и каторжный лагерный быт. Среди собратьев по несчастью был и ксендз Талочка, с которым о.Федор подружился на всю жизнь»...

Помимо Рокишкиса о.Федор обслуживал приписные храмы в Лебенишкяй, Ужпаляй и Зарасай. А когда в 1958 году настоятель церкви в Гегабрасте прот.Николай Гурьянов (еще одна жертва Сталинских репрессий) выехал в Россию, безотказному о.Феодору пришлось окормлять и Свято-Никольскую общину и сверх того – стать Панявежским благочинным. Паствы в каждом из пяти приходов было немного, но священника это не смущало. Несмотря на отсутствие транспорта он всегда, в любую погоду, в дождь и снег, на попутке или пешком, - в назначенное время оказывался в нужном месте, где его ждали. Когда же закрылась церковь в Дукштасе, местные прихожане прибыли на службу в маленький кладбищенский Зарасайский храм в честь Всех Святых. Антонина Алексеевна Башева в течение 27 лет была духовным чадом о.Федора:

На снимке: Зарасай. Всехсвятская церковь на православном кладбище.

Помимо Рокишкиса о.Федор обслуживал приписные храмы в Лебенишкяй, Ужпаляй и Зарасай. А когда в 1958 году настоятель церкви в Гегабрасте прот.Николай Гурьянов (еще одна жертва Сталинских репрессий) выехал в Россию, безотказному о.Феодору пришлось окормлять и Свято-Никольскую общину и сверх того – стать Панявежским благочинным. Паствы в каждом из пяти приходов было немного, но священника это не смущало. Несмотря на отсутствие транспорта он всегда, в любую погоду, в дождь и снег, на попутке или пешком, - в назначенное время оказывался в нужном месте, где его ждали. Когда же закрылась церковь в Дукштасе, местные прихожане прибыли на службу в маленький кладбищенский Зарасайский храм в честь Всех Святых. Антонина Алексеевна Башева в течение 27 лет была духовным чадом о.Федора:

На внимке: внутренний вид Всехсвятской церкви на православном кладбище в Зарасай.

«Помню, когда мы в храм вошли, - вспоминает она, – батюшка стоял у свечного ящика и, конечно, заметил вновь прибывших. Совершив, как полагается, поклонение храмовым святыням, мы подошли к священнику под благословение и попросили его принять нас в ряды своей паствы. Он был малого роста, худощав, но лицо его со впалыми щекам сияло светом больших, наполненных непередаваемой радостью глаз. С большой любовью пастырь принял нас, блудивших во тьме после утраты своего духовного крова. С тех пор батюшка всегда являлся на требы, делил с нами радости, утешал в скорбях. На всю жизнь запомнились содержательные проповеди пастыря: они обогащали нас мудростью Ветхого завета, наставляли на путь Святого Евангелия. Свои проповеди он часто завершал словами: «Бог – это любовь». А сколько любви было в его душе – не передать, каждого он мог обласкать, обнадежить, успокоить. Никому не отказывал в просьбе. Так и хочется сказать: жил по заповедям блаженств. Мой отец, – продолжала свой рассказ Антонина Алексеевна,- жил в Латвии, но иногда приезжал на службы в Зарасайский Всехсвятский храм, общался со священником. Отец наказал мне, чтобы после его смерти я попросила о.Федора служить Сорокауст, молиться за него.

...В последний раз о.Федор Ракецкий появился у нас в Дукштасе ранней весной 1977 года. Его вызвали отслужить панихиду по усопшему рабу Божиему Виктору, погребенному на кладбище в Канюкай. Видно было, что батюшка болен и утомился в пути: служа панихиду, он держался за оградку. Вернулся домой – и слег в постель. Живым я его больше не видела. Тело его погребли, как о.Федор и завещал, на общем кладбище в Рокишкисе, рядом с прочими смертными. Покоиться на Зарасайском кладбище, где захоронены предшествующие священнослужители прихода, он по своей скромности и смирению не пожелал».

…Протоиерей Феодор Ракецкий нашел вечный на вильнюсском Евфросиниевском кладбище. На могиле пастыря установлен высокий мраморный памятник с веткой лавра.

Ирина Арефьева

Фото Германа Шлевиса