…Самое яркое воспоминание о пребывании в «русском гетто» Инны Борисовны Качкаевой, врача-хирурга, связано с эпизодом, в котором ей была отведена главная роль. Трехлетняя Инна, попав с мамой Шурой, Александрой Сергеевной, в Вильнюсское «русское гетто», увязывалась за старшими детьми, когда ей надоедали малыши, любившие кататься на ее спине, как на лошадке, при этом немилосердно теребя, точно гриву, ее кудрявую шевелюру. А однажды старшие ребята позвали ее и велели проползти под колючей проволокой. Тщедушной малышке это ничего не стоило. Там, после второй колючей ограды, кто-то ждал ее и в подол платьица   положил ворох стручков спелого гороха. С этим сокровищем в обнимку Инна благополучно вернулась восвояси к удовольствию нетерпеливо ожидавшей ее ватаги. Доставленное в подоле довольствие тут же разошлось по рукам. Инне тоже выдали честно заработанную горсточку гороха.

А геттовские матери не мешали темной страсти детей войны сокрушать, расправляться, побеждать. Нет, они даже гордились боевым духом своих сыновей, как признавалась одна их них, Л.Д.Власова-Ловягина. И объясняла это так: «Господство советских вождей основывалось на грубой силе и безоговорочном подавлении непокорных, и мы денно и нощно искали врагов. Искали внутри страны и за ее пределами. Искали в мирное время и в период войны. Искали на воле и в заточении. Юные поляки и литовцы олицетворяли собой образ врага. Еще бы! Их отцы стреляли нам в спину. Они презирали русских, советских, красных. Значит, юных поляков и литовцев надлежало бить. Как и немцев. Вот и разворачивались сражения у монастырской стены… Нас воспитывали не на любви к Родине, а на ненависти к врагам, которых мы сами себе и придумывали. Иное в сталинском СССР было невозможно».

В декабре 1941 года у малолетней узницы «русского гетто» Нины Мастеровой появилась сестренка Люся. Материнского молока для новорожденной не хватало. Старшей сестре мать велела, уходя на работу, заворачивать хлеб в тряпочку и давать ей вместо соски. Нина так и делала, но ребенок успокаивался ненадолго, а потом снова кричал, кричал… Чтобы достать еще хлеба, Нина убегала в город и собирала объедки, попрошайничала под окнами. Добрые люди подавали. Но хозяева одного из богатых домов на соседней улице накричали на попрошайку - «советку», и спустили на нее огромных собак. Те искусали девчонку до крови, оставив рубцы не только на коже – в сердце. Долгие годы уже повзрослевшая Нина Мастерова-Осипова обходила стороной тот «собачий дом» за Острой Брамой, где ее так обидели.

- Голодные дети, мы тайком от конвоя выкапывали под колючей проволокой лазы - и убегали в город просить милостыню, - вспоминает Нина Дмитриевна Мастерова-Осипова - Насобираем кусочков хлеба, сухарей – всего, что нам давали, и возвращаемся назад, кормить младших.

Когда сестренка Люся заболела скарлатиной, ее поместили в инфекционный барак, а нас с мамой перегнали в другой концлагерь, № 133 в Алитусе. Это случилось в сентябре 1943 года. И с тех пор мы Людмилу не видели. Удалось разыскать ее только в 1965 году, в Польше. Оказалось, что ее удочерила жившая в Вильнюсе польская семья, которая после войны первым послевоенным эшелоном уехала в Польшу и забрала Люсю с собой. О своем прошлом, о родной маме и сестре ей ничего не говорили. Какой же радостной была наша встреча! Люся свободно общалась по-польски, и мы поняли, что Польша стала ее второй родиной, там у нее была своя семья, и возвращаться в Литву она, конечно, не хотела…

На снимке: бывшая узница вильнюсского «Русского гетто» и алитусского концлагеря Нина Мастерова-Осипова.

Однажды в воскресный день в Вильнюсском «русском гетто» появился двухметрового роста священник в таких толстых очках, что глаза его сквозь стекла казались совсем маленькими. Черные одежды свисали с широких его плеч, как с вешалки. Это был начальник канцелярии Литовской Православной епархии протоиерей Лука Голод. Судьба поставила этого незаурядного человека, идеалиста, верного Московской Патриархии, защищать каноническую истину от самоуправцев Польской православной автокефальной Церкви. За неповиновение им о. Лука подвергался гонениям вплоть до заключения в тюрьму и лишения сана. Чтобы прокормить семью ему приходилось заниматься крестьянским трудом – пахать и сеять…

Некоторое время о. Луке довелось служить в польской еще Вильне, на Зверинце, в «патриаршей» Екатерининской церкви, затем по состоянию здоровья ему пришлось перебраться на юг, во Францию… И лишь после передачи Польшей Виленского края Литве глава епархии митрополит Елевферий (Богоявленский) смог назначить протоиерея Луку в столичный Никольский храм. Когда же в город вошли немцы, сменивший почившего владыку новый митрополит Сергий (Воскресенский) поручил верному Московской Патриаршей Церкви служителю исполнять обязанности уполномоченного Литовского епархиального Совета по Вильнюсской области и управляющего канцелярией. Когда о.Луке стало известно о «русском гетто», он посетил эти мрачные дома на охраняемой территории, обнесенной колючей проволокой.

Человек в рясе обошел этажи, поговорил с пленницами, расспросил, кто из детей не крещен, рассказал о случаях чудесного спасения верующих христиан от верной гибели. Посоветовал крестить ребят – ведь это необходимо ради спасения их душ! Одни матери согласились, но только чтоб об этом не узнали «на воле». А некоторые офицерские жены не захотели менять усвоенных атеистических взглядов.

Собрал священник в кружок детвору и подростков, угощал их кусочками хлеба и сахара и много рассказывал - о кресте на куполе монастыря, у стен которого они горе мыкают и дерутся, о войне как наказании Божием, которое обязательно закончится, если люди не будут нарушать заповеди Божии…Многое у непривычных к таким речам детей не укладывалось в сознании, но кое-что все-таки застревало.

Подходили к батюшке и женщины-врачи, шепотом просили достать лекарства для больных детей и женщин. Советовались, как можно помочь раненым военнопленным в бараках за рекой Вильняле…

Осенью 42-го. в основном заботами православной Церкви и местных городских властей лагерных ребят усадили за парты – изучать Закон Божий и литовский язык. Правда, держались они отдельной стайкой, стараясь чинно, как их учили, прогуливаться в переменки по коридору и, будучи вечно голодными, стараться не смотреть, что жуют домашние дети. Девочки занимались отдельно, в школе за Остробрамскими воротами. Лиду Матвееву и Тамару Ляхову вначале определили в первый класс, но через два дня перевели во второй, а еще через два – в третий класс. Оказалось, что занятия с мамами в лагере не прошли для них даром: обе уже умели писать буквы и читать. Чему им, как и другим лагерным, пришлось учиться, так это книксену, то есть перед ответом урока слегка поклониться и сделать реверанс – в знак уважения учителю…

Мальчишки занимались в классе на улице Большой, неподалеку от Никольской церкви. На занятия они ходили гурьбой: так легче обороняться от нападок местных скаутов, которые продолжали охотиться за чужаками. Как рассказывал бывший малолетний узник В.В.Певцов, в школе им выдали молитвенники, маленькие – несколько отпечатанных на папиросной бумаге листочков. Школьный священник велел выучить их назубок. Однако дети войны пустили папиросную бумагу по назначению, на самокрутки, за что и были наказаны, как в древней бурсе, линейкой вдоль спины. Историю, географию, литовский язык и литературу преподавал молодой и красивый учитель. Провинившихся мальчишек он ставил в угол на колени, на рассыпанный горох, больно врезавшийся в тело. Не привычным к такой «школьной» дисциплине ребятам это казалось обидным…

Зимой школу приходилось отапливать, и детям велено было самим приносить дрова, каждому по вязанке. Лагерным взять их было неоткуда: в их жилищах на улице Субачяус вода превращалась в лед. Приходилось прогуливать уроки – катались в дырявых шайках и тазах с монастырской горки…

На снимке: эта «монастырская горка» запомнилась малолетним узникам на всю оставшуюся жиэнь.

На снимке: пролом в стене - самая высокая точка монастырской горки.
Отсюда стартовали и на чем придется съезжали вниз самые отчаянные лагерные ребятишки.

И все же на Рождество 1942 года протоиерей Лука устроил детям «русского гетто» праздник и даже поставил елку – она была украшена красивыми цветными игрушками, ангелочками и снежинками, а под елку вместо Деда мороза посадили старенького ватного зайца. Пленникам это напомнило довоенные домашние праздники. Однако вскоре миссионерам запретили навещать пленных советских людей – может и оттого, что многие обращались в православную веру…

Местные русские кто как мог старались облегчить участь страдальцев. Узнав в церкви о несчастных узниках «русского гетто», Зинаида Александровна Вержхонь приготовила еду, взяла хлеб и понесла голодающим на Субоч. Мрачные высокие по сравнению с домишками приречного района дома «гетто» выделялись на фоне белого снега своими темными контурами. Ребята с криком съезжали с горы на утлых посудинах. Постовой преградил городской женщине путь.

- Вы к кому? – строго спросил он Зинаиду по-литовски.
- Знакомых нет, а еду хотела бы передать самой бедной семье…

Тут со стороны реки приблизилась укутанная шалью фигура. Женщина тяжело дышала: в санках сидел, обняв полное ведро, мальчонка лет шести.

- Таких сопливых у нее еще двое, - мотнул головой в их сторону постовой.

Так Зинаида Александровна Вержхонь познакомилась с Раей и передала ей сверток с едой. Потом приходила еще и еще. Конечно, Рая была благодарна за помощь, но условия существования в плену и страх за детей – младшей не было и года – угнетали психику. «Как бы нам удрать отсюда? - однажды спросила она свою благодетельницу шепотом. – Мочи нет терпеть, и детей жалко»…Зинаида задумалась. И вдруг ее осенило: «Санки! Может, рискнуть?»…

В условленный день и час Рая вышла с малюткой на руках, санки с пустым ведром везли двое ее ребят. Колонка во дворе стояла все еще заледенелая, и постовой пропустил семейку за колючую проволоку. На той стороне дороги, перед спуском к реке, их поджидала Зинаида Александровна. Она схватила за руки малышей и почти бегом двинулась вдоль реки в сторону города, Зоя с малюткой – за ней. Свершилось чудо: семья оказалась на свободе! Но куда вести беглецов? Оставить у себя в городе – слишком большой риск. Зинаида решила устроить спасенную семью за Черным Бором, в усадьбе дальних родственников. Там в просторном хлеву места было много: вместо скотины стояли теперь телега да сани – отличные кровати для мамы и ребят... Днем играли под крышей, шуметь запрещалось – соседи чтоб ничего не заподозрили. Однажды видели в небе воздушный бой: наш самолет сражался с немецким. Может, скоро победа?..

На переломе войны, после победы под Сталинградом, Шуру Тхакакову(Смирнову) с трехлетней дочкой Инной в числе группы из 25 человек переправили в Вильнюс: огороды там заросли сорняками. Голодные ребятишки тайком выдирали из полыни морковку, обмывали ее воде и – за пазуху. Грызли вечером, чтоб немцы не видели. Еще женщин в Вильнюсе заставляли стирать солдатское белье, и когда слабенькая Шура отставала от подруг, ее часть работы они делили между собой поровну.

Шуре стало легче, ее дочурку Инну забрала к себе семья ее бывшей ученицы-пятиклассницы, которой она преподавала в школе русский язык и литературу. Шура навещала свою дочурку, когда удавалось отпроситься у немецкого офицера, которому она должна была убирать комнату.…Однажды он спросил ее: «Хорошо ли вам здесь жить?» Собрав в памяти знакомые немецкие слова, Шура отвечала: «Что же хорошего? Я вот кончала учительский институт, работала в школе. Муж – офицер, обязан воевать. А я – уборщица…Что ж в этом хорошего?»

Довелось Шуре узнать и цену человеческой жизни. Весной 1943-го ее поставили вместе с другими женщинами перебирать картофель в подвале. Гестаповец в плаще приехал на мотоцикле и наблюдал за всеми, покрикивая: «Кто будет плохо работать или отлынивать – расстрел!» И это не было простой угрозой. Раз увидели через оконце подвала, где был сложен картофель, как охранники ведут под ружьем военного в гимнастерке и - сворачивают в подвал. «Никак к нам!»- заахали бабы. И тут слышат: «Бах!.. Бах!..» Вышли – лежит… А заготовленная на зиму капуста раскачивается, развешенная на веревке…Страшно…

Ирнна Арефьева.