Марию Михайловну Ломакову вместе с детьми также доставили в Вильнюс, в дом на улице Исландиес.  Ее старшая дочь – тогда семилетняя Лидия, ставшая впоследствии учителем биологии – поделилась воспоминанием из военного взрослого детства: «Спали все в большом зале, на полу, вповалку. Здесь впервые я узнала, что такое блохи и как они гнездятся в одеяле»…   А с июля освободилось от евреев «гетто», и нас переселили на их место. Пошли слухи, что жен комиссаров будут расстреливать, а наш отец был все-таки работником военкомата. Поэтому мама решила, что мы временно будем называться не по фамилии отца, а по ее фамилии – Ломаковыми »… Некоторых измученных пленных полицаи доставили в бывший еврейский дом на улице Пилимо по соседству со зданием на ул. Исландиес, и велели располагаться в большом пустом зале – ни кроватей, ни стульев.

Перед обоими зданиями немцы поставили часовых, «посторонних» туда не пускали. Правда, однажды в доме на ул. Пилимо появился священник. Звали его отец Лука Голод. Он предложил заключенным покреститься, кто не крещен. Пленники поинтересовались, откуда батюшка, и тот ответил, что из Пятницкой православной церкви. Весело разлетались брызги святой воды при окроплении новокрещенных. Даже список имен крещаемых составили.

…После войны детская память привела к Пятницкой церкви бывшую узницу, повзрослевшую Шуру. Тогда-то она и узнала, что в этом храме Петр 1 крестил Ганнибала, прадеда великого поэта Александра Пушкина. Святая великомученица Параскева жила в 4 веке, в годы гонения на христианство. Дева отказалась отречься от Христа, как того требовал собиравшийся на ней жениться правитель области. За это ее казнили: отсекли голову. Вспоминая впоследствии об эпизоде крещения, Шура, уже опытный школьный учитель литературы Александра Сергеевна Смирнова, думала: «А может, и не пережили бы мы с дочкой испытаний в немецком плену, если б не Божья милость »?

В конце июля членов семей советских военнослужащих гитлеровцы решили разместить в Вильнюсе в двух 6-этажных домах на улице Субачяус, под горой, за бывшим православным женским монастырем. Незадолго до войны дома эти построила еврейская община для своих одиноких и убогих стариков. Но когда пришли немцы, они обнесли территорию колючей проволокой, поставили часовых и превратили богадельню в «еврейское гетто». Согласно плану Гитлера, землю надлежало очистить от присутствия евреев. И беспомощных обитателей богадельни иудейского происхождения полицаи «эвакуировали» с насиженных мест и на одеялах и простынях грузили в кузов автомобилей. Кто мог предполагать, что их увезут в Паняряй к уже вырытым ямам, и расстреляют – инвалидов и стариков?! И что из-под земли еще долго будут раздаваться глухие стоны и крики раненых, тех, кто скончался не сразу…

А тем временем на «Субачевке», как местные называли эту горбатую улицу, на площадке между 37-м и 39-м домами пригнанные новоселы разводили костры и сжигали ветхий скарб прежних жильцов – тряпье, тумбочки, бумаги, даже предметы культа. Костры эти оберштурмфюрер Нойгебауэр, которому комендант Субочского лагеря Шмеман приходился племянником, называл это действо «очищением огнем от еврейской скверны».

В двух зданиях на ул. Субачяус, где размещалось "русское гетто", сейчас живут люди, обычные граждане. Бывшие камеры приватизированы, здания снаружи привели в более или менее приличный вид.

Он же публично заявил горожанам: «На Субачи вместо евреев поселились русские. Только и всего. А гетто - как было гетто, так им и осталось». Через две недели после освобождения домов, огороженных колючей проволокой, от прежних постояльцев «еврейского гетто», они были заселены семьями красных командиров из Каунасского округа, из разбитого под белорусским Вороновым железнодорожного состава, а также женами и детьми летчиков из Вильнюсского Северного городка. Напомним, что с начала 1941 года в Вильнюсе базировался авиационный полк тяжелых бомбардировщиков дальнего действия. Офицерские семьи занимали меблированные квартиры в районе Северного городка. Жили дружно, весело, сытно. В письмах приглашали родных из России в гости: приезжайте. Их арест прошел довольно быстро и организованно – видно, списки офицеров и членов их семей немцы раздобыли заранее…

Пленников из еврейского дома на ул.Пилимо привезли в крытой машине на улицу Субоч, как называли в народе нынешнюю Субачяус. Шуру с дочкой подселили на первый этаж в маленькую комнатку к женщине с ребенком. Воды не было, еда – сухой горох. Окно выходило на Контрольно-пропускной пункт, как оказалось, бойкое местечко. Можно было наблюдать, как в крытый грузовик заталкивают женщин, которых немец выкликает из шеренги по списку. Говорили, их повезут на работы в Германию. А однажды ночью разбудили голоса и рокот мотора. Позже выяснилось, что это отправляли на расстрел, нет, не жен офицеров, других женщин, активисток, умудрившихся создать лагерное подполье и связавшихся с партизанами…

Как говорилось в ноябрьском донесении оберштурмфюрера 1941 года, на территории лагеря на улице Субачяус под контролем полиции находятся 776 членов семей русских офицеров и служащих советских учреждений. Из них 387 являются детьми и подростками в возрасте до 16 лет. Тех, для кого не хватило места в застенках «Русского гетто», расселили в различных частях города и держат под контролем. Общий надзор над всеми осуществляется местными службами полиции и СС.

Документ истории - "Список советских женщин, находящихся в лагере на ул. Субачяус". Графы: Имя, фамилия и т.д. (с немецкого).

Рассказывает бывшая узница, учительница биологии и химии Лидия Федоровна Матвеева: – В перегороженных каморках «русского гетто» для семей красных офицеров жили по 5-6 человек – дети, мамы, бабушки. В лагере царили строгий распорядок и суровая система наказаний. Каждое утро конвоиры выводили женщин трудиться – летом на огородах, зимой – в прачечных и др. Детей отпускали в город – побираться, промышлять съестным, искать, где можно подработать. Получали на месяц паек: муку, просо, костный жир. Эрзац - хлеб выдавался такими тоненькими ломтиками, что они легко сворачивались в трубочку. В «гетто» в одной комнате жили по три семьи. Кровати стояли впритык. Мы спали втроем на одной кровати «валетом»: я в ногах у мамы с младшей сестренкой. В доме постоянно слышался детский плач и крик. Все подряд болели детскими болезнями – корью, скарлатиной и т.п. Благо, среди заключенных были свои медсестры и доктора… Как питались? Общими силами на всех варился суп, вместо него можно было брать сухой паек. Но этого явно не хватало. Приходилось оставшиеся домашние вещи обменивать на продукты. Помню, наши последние две наволочки с вышитыми цветами ушли за две буханки хлеба…По соседству с нами жила молодая женщина Лена Алехина с полуторагодовалой дочкой Аллочкой. Она понемногу подкармливала малышку – из припасенного мешочка с колотым сахаром, который хранила на печке. А мама ей говорила: «Ты сама ешь, а то помрешь, такая тощая». Но девочке не суждено было выжить: в списках детей следующего года Аллочки уже не было…

Женщины работали на огородах у местных хозяев, говорили, что «ради витаминов детям». Зимой ребятишки побирались на базаре и под окнами соседних домов, были и отзывчивые люди. Помню, на Пасху нас даже угощали куличами – уминали за обе щеки… Весной я продавала собранные ландыши, летом – клубнику: мама покупала на базаре целую корзину, раскладывала по стакану в пакетики, и я несла их на перрон к проходящим поездам. Один раз у меня забрали всю ягоду, а расплатились всего одной бумажкой. Я приуныла: обманули! Но мама утешила, сказав, что это – рейхсмарка! – крупная купюра…

Колонка во дворе часто ломалась, может быть, и нарочно, чтобы за ворота можно было выйти, показав охраннику пустой чайник: рядом была вода в колодце у соседей-поляков. Иногда спускались и к речке. В лагере же - ни электричества, ни газа. Светильником по вечерам служила веревочка в блюдце с подсолнечным маслом… Немцы отнюдь не заботились обо всем этом, как и о пропитании пленников, хотя, вполне возможно, в их интересах было сохранить жизнь «ценных трофеев».

Конечно, мальчишкам хотелось избавиться от такой убогой жизни, и они мечтали о побеге. Убегали за реку, в казармы, к «своим», военнопленным, передавали им хлеб, табак, записки. Но не дай Бог попасться в руки охранников – наказывали плеткой, да так, что майка впечатывалась в кожу. А дерзкого Сашку, ненавидевшего фашистов, расстреляли: он забрался на верхний этаж обращенного к монастырской стене дома, и, дождавшись, когда внизу проходил немец, бросил в него наполненный нечистотами кулек. Немец ему тут же отомстил…

Бесчеловечные условия содержания узников и обращения с ними в лагере были делом обычным, как бы нормативным. Жалобно и грустно звучала вечерами песня – пароль и гимн узников, сочиненная способным подростком Леонидом на мотив популярной песни Утесова «Раскинулось море широко…». Эта песня у заключенных была как пароль, известный и взрослым, и малышам:

На улице Субоч два дома стоят,
Два дома еврейскими были,
Теперь там советские люди сидят –
Евреев в могилу зарыли.
Там тесные комнаты полны людей,
Людей изнуренных, голодных
Там есть старики, много малых детей –
В сырых комнатушках холодных.
Стоят часовые у наших домов,
Их лица суровы и строги.
Они охраняют нас, «лютых врагов»,
В домах тех больших и убогих…

На снимке: окна и лестничные пролеты домов на ул. Субачаус остались такими же, как в военные годы.

Правда, на обшарпанных подоконниках появились приметы нашего времени.

Действительно, часовые, одетые то в немецкие серо-зеленые мундиры, желтую форму местных полицейских - беспощадно расправлялись даже с малолетними заключенными. При этом режим со временем ужесточался. Чтобы выбраться из лагеря на заработок, ребята хитрили: затевали футбол вблизи «запретной зоны», и по одному тихонько удирали, якобы спасая мяч, который выкатывался за колючую проволоку. А то, окружив молодых, еще неопытных охранников, начинали им петь литовские песни или читать стишки. Конвоиры расслаблялись, теряли бдительность, и маленькие пленники давали деру. Увы, не всегда это им сходило с рук. Сережу Охрименко подстрелили из карабина при попытке пролезть сквозь проволоку за горкой. Мальчишке раздробило плечо, он остался инвалидом.

Сидишь и не знаешь, что завтра нас ждет:
Могила, тюрьма или холод.
А время в неволе по каплям течет,
День каждый нас мучает голод.
И не было дня, чтобы сытно поел –
Ты вместе со всеми страдаешь.
И черную корочку жадно бы съел,
Но где ее взять, ты не знаешь.
Сидишь, вспоминая и мать, и отца.
Закончилось теплое лето.
А слезы текут и текут без конца –
Возврата к минувшему нету.

Под «минувшим» подразумевалась представлявшаяся теперь такой счастливой и безоблачной довоенная жизнь обитателей «Русского гетто».

Ирина Арефьева