В Рукописном отделе библиотеки Вильнюсского университета есть фонд В.Э.Сеземана, где хранятся исписанные карандашом клочки бумаги. Эти записки – плод размышлений в сибирском лагере «врага народа», всю свою жизнь искавшего ответы на вечные вопросы человеческого бытия. Их автор – арестованный в 1950 году профессор университета, философ и логик Василий Эмильевич Сеземан, чье имя, находись он за решеткой по пятнадцатилетней «полной программе», могло бы кануть в лету навечно, как имена многих его собратьев по судьбе. Но вильнюсскому ученому удалось дожить до1956-го, года смерти «вождя народов». Как невинно пострадавший, Сеземан был освобожден из заключения…

Каунас, межвоенное время.

Василий Эмильевич Сеземан (годы жизни: 1884-1963) относится к представителям первой волны эмиграции из Советской России. Выпускник Петербургского университета 1905 года, приват-доцент Петроградского (1914-1917 г.г.) и Саратовского (1919-1921 г.г.) университетов, в 1921 году он покинул Россию и обосновался у своих родных в Хельсинки, затем с 1922-го преподавал философию в Русском научном институте в Берлине. В 1923 году по рекомендации корифеев русской философии Н.Лосского, Н.Гартмана, С.Франка, живших тогда на Западе, В. Сеземан был приглашен преподавать философию и логику в каунасский университет. Литва с Россией – почти соседи, рассудил Сеземан, и так же, как позднее по тем же мотивам поступил его друг Лев Карсавин, переехал поближе к родине, в Литву.

…Первое время по приезде в Каунас Василий Сеземен читал лекции в местном университете на русском языке, но через два года овладел литовским в совершенстве и вскоре получил предложение занять профессорскую вакансию. Так органично Василий Сеземан стал полноправным членом высокообразованной элиты русской и русскоязычной диаспоры временной литовской столицы. Это были в основном беженцы из большевистской России, которым Литва предоставила пристанище. Со временем вновь прибывшие адаптировались к условиям вынужденной эмиграции настолько, что делались активными гражданами приютившего их государства.

Эти русские по духу и воспитанию люди писали учебники для литовских вузов, преподавали там, организовывали культурные общества, ставили спектакли в театрах, устраивали художественные выставки. Религиозный историк и философ, профессор Лев Карсавин написал в Каунасе на литовском языке шеститомный труд «История европейской культуры». Архитектор Владимир Дубенецкий (Дубененцкис) стал основателем современной архитектурной школы в Литве. Им спроектированы и построены в Каунасе: здания медицинского факультета университета им.Витаутаса Великого и художественного училища, гостиница «Лиетува», Военный музей, Дом офицеров («Karininkų ramovė»), целый ряд других знаковых городских объектов. В местном театре солистами были русские мастера балета: хореограф Н.М.Зверев, танцовщики В.С.Немчинова и А.Н.Обухов (все из Дягилевского балета). В Каунасе творил гениальный русский актер, режиссер, театральный педагог Михаил Чехов. Здесь Мстислав Добужинский, чья мать была уроженкой Тамбова, создавал декорации для спектаклей Литовского государственного театра, ставившихся русскими режиссерами Ф.В. Павловским и А.М.Жилинским

Среди эмигрантов был и профессор Платон Янковский, лауреат первой премии(золотая медаль) Парижской академии наук, он возглавил кафедру теоретической механики каунасского университета. Бывший заместитель министра финансов царской России Николай Покровский работал на университетской кафедре и консультантом Минфина Литвы. Конечно, приезд такого отряда высоко просвещенных людей стал для молодой республики мощной интеллектуальной инъекцией.

Каунасские русские старались не терять своей национальной аутентичности. Русские общества постоянно устраивали так называемые «русские балы», где соплеменники делились новостями, общались в непринужденной обстановке. На одном из таких вечеров в 1931 году Василий Сеземан познакомился со своей будущей женой Вильмой Ковригиной. На той памятной встрече, куда Сеземан пришел со своим другом Львом Карсавиным, Вильма призналась Василию: «Как ваш приятель хорошо танцует!». И не удивительно – в юности Лев Карсавин и его сестра Тамара посещали балетную школу. Впоследствии Тамара Карсавина стала всемирно известной примой балета, солировала на лучших сценах Нового и Старого Света… Василий и Вильма стали встречаться и через семь лет обвенчались.

Свадебный снимок Василия и Вильмы Сеземанов. Каунас, 17 апреля 1938 года.

К тому времени Сеземан уже внес существенный вклад в литовскую науку. На языке своей второй родины он не только преподавал студентам, но и публиковал научные работы в области логики, эстетики, гносеологии. Молодая республика впервые в своей истории приступила к созданию «Литовской энциклопедии», и Сеземан написал для нее несколько десятков статей по истории философской мысли, общий объем которых мог бы составить солидную самостоятельную книгу. Диапазон обозреваемого каунасским профессором материала был всеобъемлющим – он касался как характеристик различных философских течений в их историческом аспекте, так и вклада в мировую науку отдельных мыслителей Греции, Рима, Востока и Запада от Эпиктета до Николая Гартмана. Любопытно, как философ, по своим человеческим убеждениям – идеалист, переносил понятия об общих законах развития общества, что называется, на «прозу жизни». В Каунасе его семья жила относительно скромно, но при этом значительную часть своего профессорского жалования Сеземан отдавал бедным студентам. Случалось, ему звонили и сообщали, что такой-то нуждается, и Василий Эмильевич без раздумий передавал средства, даже не зная в лицо тех, кому они предназначались. Он всегда повторял: самое главное – это внутренний мир человека, то есть его духовность, а все внешнее – деньги, мир вещей – это пыль, преходящее, и нельзя жить только ради зарабатывания денег, пусть даже и честным способом.

Вильнюс, война

В 1940 году каунасский университет был переведен в Вильнюс, где профессор Сеземан продолжил свою преподавательскую и научную деятельность. Грянувшая вскоре война для философа стала суровой проверкой на прочность его представлений о смысле собственного существования. Обратимся к свидетельствам приемной дочери Василия Эмильевича, жительницы Вильнюса Наталии Климанскене. Вот что она рассказала: «Вскоре после начала войны (мне тогда было 12), когда Литва была уже оккупирована гитлеровцами, к нам в семью привели еврейскую девушку и попросили приютить ее на несколько дней. Но так получилось, что за ней никто не пришел, и она надолго осталась у нас. Мы жили в профессорском доме на ул.Диджиойи, в квартире было много комнат, и мы выделили для нее одну небольшую, за кухней. Так и прожила она у нас всю войну. Терпения у девушки было мало, она все просилась на улицу. Я ее постоянно сопровождала. Часто она ходила к своей подруге, польке, которая жила во дворе, там, где сейчас Литовский драматический театр. В условленное время я приходила за ней, и мы вместе возвращались к нам домой. Это, конечно, представляло опасность для всей нашей семьи. За укрытие еврейки нам, возможно, грозил расстрел.

Девушку звали Леля Левина. На вид ей было 19-20 лет. Когда к нам звонили в дверь, Леля пряталась под мою кровать, а я садилась на кровать, брала в руки книжку, читала. Мы ведь боялись: а вдруг явится кто-то незнакомый? Кроме того лишний едок в семье в военное время был и дополнительной тяжестью. Но мы, конечно, кормили Лелю... У нас бывали и евреи из гетто, некоторые были знакомы с Василием Эмильевичем по университету, среди них и бывшие студенты профессора. Проходя мимо наших ворот, они снимали эту желтую звезду – «звезду Давида». Их мы тоже подкармливали. Конечно, ничего особенного на столе не было, и мы смеялись: на первое – картошка, на второе – картошка, на третье – тоже картошка. В общем, обед из трех блюд. А бомбежки? Одна за другой! Вся Немецкая улица была разбомблена, это ведь совсем недалеко от нас. Когда начиналась бомбежка, мама собирала чемоданы, и мы спускались на первый этаж. Наша квартира находилась на третьем этаже,и мы считали, что если бомба попадет в дом, то внизу больше шансов спастись. Помню эти самолеты, помню, что они издавали какой-то особенный звук – тяжелый, тягучий.

Мне кажется, что через свою подругу Леля была связана с партизанами. За несколько месяцев до освобождения Вильнюса она в очередной раз попросила, чтобы ее проводили к приятельнице. Я ее отвела, а потом Леля исчезла и у нас больше не появлялась. Может быть, немцы устроили облаву, может, она ушла к партизанам. Вероятнее всего девушка погибла, потому что с тех пор от нее никаких вестей мы не имели…

В.Э.Сеземан, как университетский профессор, имел право пользоваться библиотекой еврейского гетто. Под видом посещения этой библиотеки он встречался в гетто с определенными лицами, передавал им фальшивые документы. Сеземан таким образом многих спас, помог им выбраться из заключения. Один раз он и меня сводил на квартиру, где эти документы передавались папе. Дом был на ул. Субачяус, в самом ее начале, недалеко от филармонии. Хозяина звали Бронислав. Нас угощали картофельной бабкой со шкварками. Бронислав передавал Сеземану документы, а тот, в свою очередь, проносил их в гетто, доставлял кому нужно. Спаслись многие. Помню фамилию одного из них –Любоцкий. Он заходил к нам, на Диджиойи»…

После того, как немцы в 1943 году закрыли университет, Василий Эмильевич начал работать в русской школе, преподавать немецкий язык – как-то надо было содержать семью. Когда немцы готовились к отступлению из Вильнюса в 1944 году, то предложили известному в Европе философу: у нас есть свободный вагон, собирайте свою семью, несколько чемоданов и уезжайте с нами, вас отвезут в Германию, а оттуда вы сможете отправляться куда хотите. В Швейцарии жил профессор – хороший друг Василия Эмильевича. То есть для него существовала вполне реальная возможность попасть в эту нейтральную страну и через знакомого устроиться в университет. Ведь Сеземан немецким так же хорошо владел, как и русским. Его мать была немкой по происхождению, в Петербурге он заканчивал знаменитую немецкую среднюю школу «Катериншуле», кроме того, он одно время жил в Берлине. С матерью, которая осталась в Финляндии, он переписывался по-немецки. Но Сеземан родился в Российской империи, университетское образование он получил в российской столице, по воспитанию и политическим убеждениям был русским патриотом. В Первую Мировую войну он пошел добровольцем на фронт, хотя и был, как уроженец Финляндии, освобожден от службы в русской армии. Попади Сеземан в Швейцарию, послевоенная жизнь наверняка сложилась бы для него благополучно. По крайней мере, его не упрятали бы в сталинский лагерь. Но он остался в Вильнюсе. Он был идеалистом, и всегда жил надеждой на то, что жизнь на его Родине наладится.

Сеземану довелось пережить агонию оккупантов. Перед тем, как покинуть столицу Литвы, немцы согнали большую группу людей, среди которых оказался и Василий Эмильевич, в здание на углу Диджиой и Савичяус (в нем после войны был кинотеатр «Спалис») и подожгли его – внутри там все обгорело. Сеземану как-то удалось выбраться из устроенного немцами оцепления. Отступая, фашисты совершили поджог и в здании университета. Узнав об этом, Васидий Эмильевич вместе с соседями по «профессорскому» дому побежал тушить помещения их «альма матер»…

Вильнюс, послевоенное время. Лагерь и после него.

После войны профессор Сеземан в возобновленном университете стал преподавать философию, логику, эстетику. В 1950 году он был арестован, как сейчас представляется, по доносу кого-то из студентов или коллег-преподавателей. На лекциях Василий Эмильевич рассказывал студентам больше, чем предписывала программа. Он уважал западную философию и убеждал аудиторию, что нельзя думать, будто только Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин настоящие философы, а все остальные – неучи. Он убеждал, что западные философы внесли большой вклад в развитие науки. Получалось, что таким образом он невольно критикует марксизм. Конечно, этого нельзя было делать публично. Когда стали разбираться с профессором, обнаружились его связи с заграницей. Ведь Сеземан когда-то жил и в Берлине. А когда работал в каунасском университете, то летом во время студенческих каникул ездил с женой отдыхать на юг Франции, бывал и в Финляндии, где у него полно родни.

…Его держали во внутренней тюрьме Министерства государственной безопасности (МГБ) на площади Лукишкес в Вильнюсе. В трактовке «компетентных органов» Сеземан оказался западно-европейским шпионом, поддерживавшим связи с буржуазией. После Сибири Василий Эмильевич рассказывал близким, что на допросах в Вильнюсе его мучили так, что он готов был подписывать любые бумаги, только бы кончились истязания. Во внутреннюю тюрьму можно было носить передачи, но свиданий с ним, конечно, не давали. Передачи носила жена – в течение пяти-шести месяцев. Однажды Вильма Сеземан пришла с передачей, но ей сказали, что ее мужа в Вильнюсе уже нет. Несколько лет родные не получали от него никаких известий. Наконец, пришло письмо из лагеря, что находился где-то в районе Тайшета, в Красноярском крае, в Cибири. Таким был теперь новый адрес вильнюсского профессора…

К тому времени его семья уже обосновалась на улице Львовской. Ведь когда Сеземана арестовали, семью «врага народа» из университетского ведомственного дома на Диджиойи сразу же выселили. Выбирать особенно не приходилось – ведь его близкие лишились профессорского заработка, самым дешевым из возможных вариантов нового жилища для них стала продуваемая всеми ветрами деревянная хибарка с удобствами во дворе на ул.Львовской. Вильме Сеземан пришлось искать работу, она устроилась в регистратуре больницы. Дочь Наталия тогда училась на втором курсе университета. Стипендию получали только те, кто учился без троек, и девушку долго преследовал страх: не дай Бог, «срезаться» на сессии и лишиться стипендии. В то время на одну зарплату матери троим – ей и двум детям (сын Сеземана – Георгий родился в 1945 году) было никак не выжить.

Приемной дочери Сеземана Наталии все-таки удалось с отличием закончить историко-филологический факультет, и ей порекомендовали поступать в аспирантуру Института истории Академии наук Литвы. Наталия записалась к его директору на прием, показала свой диплом с отличием, а в ответ услышала: «мы воспитанниц бандитов не принимаем». Так и сказал. Было ясно, что об экзаменах в аспирантуру нечего и думать. Пришлось смириться с университетским распределением на место директора Краеведческого музея в Тракай…

В ватнике, в арестантских брюках, исхудалый, Сеземан вернулся из лагеря в 1956 году, после смерти Сталина. Полностью же он был восстановлен в правах лишь через год после прибытия в Вильнюс и только тогда получил работу в университете. Семье выделили двухкомнатную квартиру в новом доме на Антакальнисе.

Записки Сеземана, хранящиеся в отделе рукописей университетской библиотеки, – это документальное свидетельство того, что даже в тяжких условиях лагеря высокие духом люди не теряли человеческого облика. В письмах из неволи домой вильнюсский философ просил присылать нужные ему для работы книги, и жена постоянно отправляла стопочки в Сибирь. Сеземан читал лекции сокамерникам, слушал других. Например, соседа по нарам, тоже «политического», – Бидию Дандерона, известного философа-буддиста, знавшего тибетский, монгольский языки и делавшего с них научные переводы на русский.

…В 1997 году издательство «Минтис» выпустило по-литовски 700-страничный сборник работ В.Э. Сеземана, предпослав ему подзаголовок «Из литовского философского наследия». В нем представлены статьи ученого для «Литовской энциклопедии», отдельные работы по логике, гносеологии, эстетике. Из других посмертных изданий произведений В.Э.Сеземана особого внимания заслуживает его капитальный труд «Эстетика», выпущенный в 1970 году издательством «Минтис». Это плод многолетних усилий философа. Первые главы Сеземан, начиная с 1922 года, писал по-русски, по-немецки, а через какое-то время в Каунасе и Вильнюсе продолжил этот труд и завершил уже на литовском языке, видимо, сознавая, что есть больше шансов опубликовать его именно на языке своей второй родины. Из работ разных лет и была составлена рукопись «Эстетики», которую Сеземан в конце сороковых годов уже готовил к печати. Но… в 1950 году он был арестован, и рукопись опального вильнюсского профессора надежные люди по известным причинам до времени припрятали подальше от посторонних глаз. Обнаружилась она уже после кончины философа, последовавшей в 1963 году. Изданный 37 лет назад, этот труд ученого не потерял своей актуальности и сегодня – в Амстердаме готовится перевод «Эстетики» на английский язык. В течение последних нескольких лет попеременно в Каунасе и в Финляндии, откуда берет начало родословная ученого (это обстоятельство финны почитают за честь), устраиваются ежегодные «Сеземановские чтения».

…В семье Сеземана в Каунасе и Вильнюсе говорили на русском языке. Переписка Василия Эмильевича с женой и дочерью из мест заключения велась также на русском. В его сознании никогда не противопоставлялись Россия – его первая Родина и Литва, где он прожил долгие годы и где нашел вечный покой на вильнюсском Антакальнисском кладбище. И работы ученого принадлежат одновременно и русскому и литовскому философскому наследию.

На снимке: мемориальная галерея в Большом дворике университета (фрагмент).

В Большом дворике вильнюсского университета есть мемориальная галерея с памятными досками, на которых начертаны имена выдающихся представителей литовской науки и культуры, чья деятельность была связана с этой высшей школой. Из пятидесяти персон, удостоившихся такой чести, есть расположенные рядом имена двух друзей, двух профессоров университета, воспитанных на благодатной почве русской культуры: Льва Карсавина и Василия Сеземана. Кстати, республика отдала должное и личному мужеству Сеземана – в годы президентства Альгирдаса Бразаускаса из рук тогдашнего главы государства вдова философа Вильма Сеземан получила медаль – награду, заслуженную ее мужем за спасение евреев в годы Второй Мировой войны.

На снимке: памятные доски с именами профессоров Льва Карсавина и Василия Сеземана помещены вплотную одна к другой.
Фото автора.

В семейном архиве Наталии Климанскене сохранилась фотография, подаренная ей приемным отцом, с надписью на обратной стороне: «…от философа, который не научился мудрости. Для самоусовершенствования надо уметь смотреть на себя и свои горести с птичьего полета»… Не служит ли такое посвящение еще одним подтверждением мнения академика В.М.Жирмунского, написавшего о философе: «Василий Эмильевич запомнился мне как образ подлинного мыслителя – проникнутого стихией мысли не только в своем творчестве, но и в своей жизни».

Герман Шлевис